На стану у Алексея Прокофьевича тихо и безлюдно — все гости ушли. Он сидит один возле шалаша. Еще настолько светло, что огонь костра не заметен, но фигура старого рыбака уже сливается с тесно обступившими его елочками. Старик, должно быть, задремал.
Дубулты — Москва
1961
ЗА ЛОСЕМ
Случилось это со мной давным-давно, когда я был молод и когда еще не была запрещена на нашем Севере весенняя охота на лосей.
…За шестидесятой параллелью во всю долгую зиму солнце почти не показывается над горизонтом. Лишь с середины марта оно начинает подниматься над необозримыми просторами лесов, оцепеневших от лютой стужи и долгой темноты. Ослепительно блестит тогда глубокий снег, а от молчаливых елей, от каждого куста и пригорка ложатся на снегу резкие синие тени. А в каком-нибудь лесном закоулочке, укрытом от ветра, где лучи солнца бьют в густую стенку хвои в упор и где воздух неподвижен, нет-нет да и упадет с ветки светлая капелька. У подножия дерева обледенят эти капельки пушистый снег. Всюду, где заглянет солнце, зимний покров, до того безупречно белый, окажется засоренным осыпавшейся хвоей, шишками, оброненными белками, сорванными зимним ветром с сосен лоскутками нежной коры. И чудесно разносится в морозном воздухе крепкий запах хвои.
С каждым днем все дольше и горячее светит солнце, все дружнее капает с заснеженных ветвей, заметнее оседает снег вокруг стволов. Но не легко сдается кряжистая северная зима: чуть только солнце склонится на запад, как жестокий мороз снова выбирается из лощин и оврагов, снова трещат в темноте стволы и скрипит на весь лес снег под легкой лыжей. Подтаявшая за день поверхность двухметровой толщи снега за ночь твердеет и образует столь плотную корку, что человек ступает по ней, не оставляя отпечатка валенок, словно бесплотный дух. Благодатная это пора для таежников: можно зайти в места, куда по рыхлому снегу на лыжах не пробраться.
Страшна и опасна она для великих лесных кочевников — лосей. Дивишься, когда двадцатипятипудовый зверь, задрав голову и закинув за спину ветвистые рога, птицей стелется над топью: летят во все стороны брызги и комья травянистой болотной земли, трещат кусты и деревья. Болота лосю нипочем, другое дело — наст. Он не выдерживает и ломается под тяжестью лося. Зверь проваливается по брюхо, грудью упирается в обледенелую твердую корку, а под ней изрезанные в кровь длинные и сильные ноги его беспомощно месят рыхлый снег. Разве только ночью и под утро, пока не размягчило солнце ледяной покров, молодые лоси могут кое-как пробираться по насту. Поэтому-то к концу зимы и уходят лоси небольшими партиями на свои стойбища — самые глухие и недоступные места, овраги и верховья речек, и там пасутся, боясь выдать следами места своих жировок.
Мы с Матвеичем с вечера занялись приготовлениями: я делал заряды и лил пули, Иван Матвеевич Габов проверял каждый ремешок на лыжах, подклеивал кое-где отставший от них мех, точил охотничьи ножи, укладывал необходимый запас. Предстоящая охота требовала самого тщательного снаряжения: нам надо было поднять лося и гнаться за ним на лыжах. Гоньба могла продлиться целый день и завести нас за десятки верст от нашей избушки.
Иван Матвеевич должен был, после того как мы обнаружим лося, идти не торопясь с поклажей по моему следу, с тем чтобы присоединиться ко мне в конце охоты; я же, как более молодой, должен был гнаться за зверем, настичь и убить его.
Мы знали, что в Рябиновом Верхе, глубоком овраге верстах в трех от нас, в это время зимы держались лоси, и не сомневались, что рано поутру набредем на них.
Покончив с приготовлениями и накормив суку Ижму, мы поужинали и разлеглись на нарах, занимавших добрую половину крошечной избушки таежника. Иван Матвеевич задул фонарь и вскоре заснул, а я еще долго ворочался от возбуждения, испытываемого обычно охотниками накануне серьезных предприятий…
Я проснулся в четыре часа. Надо мной клубилась пелена дыма, уходившего в волоковое оконце; в очаге трещало смолье. Иван Матвеевич сидел на скамеечке против него и потрошил свежих налимов. Он уже успел спуститься к речке и поднять верши. Уютное потрескивание огня, песня закипающего чайника и приятное сухое тепло располагали понежиться под меховым одеялом. Но мысль о предстоящей охоте прогнала сонливость, и я стал одеваться.
Весь успех сегодняшней охоты зависел от ног. И поэтому особенное внимание было уделено обуви — чтобы бродни сидели не туго и не свободно, чтобы ни один ремешок, ни одна складка чулка не стесняли движений. Если не подбинтовать икры, они скоро ослабнут, замотать слишком туго — будет больно. Иван Матвеевич внимательно следил за моим обуванием. Покончив с этим делом, я вышел из избушки.