В небе ярко мерцали громадные предутренние звезды, звонко скрипел под ногами снег. Мороз был крепкий. Шерсть выскочившей ко мне Ижмы, великолепной вогульской лайки, была покрыта инеем.
Завтракали мы сытно, но легко. Иван Матвеевич велел побольше выпить чая, предвидя неминуемую жажду во время гона.
Я тревожно поглядывал на часы, но Иван Матвеевич как будто и не интересовался временем. За полчаса до зари он вдруг поднялся и начал собираться:
— Пора!
Уже отгорела заря и отсветы ее перестали румянить стволы сосен, а мы все шагали, тщетно высматривая следы лосей. Привязанные к поясам лыжи шумно раскатывались сзади. Мороз хватал за лицо. Борода и усы Ивана Матвеевича обледенели. Мы шли напрямик к Рябиновому Верху, минуя овраги с похороненными под снегом, промерзшими до дна ручейками.
Наконец нестерпимо ярко сверкнуло вырвавшееся из-за холма солнце, и сразу заискрился снег, загорелись вершины деревьев.
Мы двинулись вдоль узкой лощины с круто поднимавшимися по обе стороны склонами, поросшими густым мелколесьем, — это и был Рябиновый Верх. Туг мы увидели следы недавнего пребывания лосей: вокруг кустов были натоптаны глубокие тропы с уже оплывшими кромками, всюду виднелась общипанная поросль молодых деревьев, содранные полосы коры на стволах рябинок и осин. Мы насторожились. Глаз старался охватить сразу возможно большее пространство. Неожиданный громкий лай Ижмы, подавшей голос по птице, невольно заставил вздрогнуть.
— Стронет, непутевая! — недовольно пробормотал Матвеич.
В иное время как весело побежал бы я к облаиваемому глухарю, но сейчас было не до него.
Обходя выбежавшие на полянку елки, я углубился в опушку и вдруг невольно остановился: поперек протянулся след, и на нем дымился свежий помет. Лось, очевидно, прошел здесь несколько минут назад. Шел он шагом. Я подозвал Ивана Матвеевича и стал поспешно отвязывать лыжи от пояса.
Под пологом густого ельника наст был слаб, и лось шел спокойно. Его длинные ноги легко шагали по сыпучему снегу. По глубокой борозде, точно оставленной в снегу лемехом большого плуга, мы определили отпечатки крупных копыт, видимо, очень старого зверя.
— За ним и пойдешь, — сказал Иван Матвеевич. И он стал кликать собаку, все еще горячо призывавшую нас в стороне.
Я передал Ивану Матвеевичу всю свою поклажу, кроме ружья, охотничьего ножа и топорика. Поправил пояс, чуть сдвинул назад шапку и заскользил вдоль следа, подзывая Ижму.
— Нажимай крепче, к обеду наш будет, — подбадривал меня старик.
Было без двадцати минут семь.
След вывел меня на обширное моховое болото с редкими низкорослыми соснами. Впереди, километрах в двух, неистово заливалась Ижма, напавшая наконец на горячий след. По ее повизгиванию и захлебывающемуся от злобы лаю я знал, что она гонит «на глазок». Лось, обеспокоенный собакой, перешел на крупную рысь, — целые глыбы наста, раскиданные его могучими ногами, были отброшены далеко от следа. В ином месте борозда расширялась, превращаясь в целую яму, — здесь, видимо, останавливался лось, чтобы отмахнуться от собаки, или споткнулся о корягу, скрытую под глубоким снегом.
Я шел длинным редким шагом, крепко отталкиваясь ногами, старался не частить, чтобы сохранить силы. Взгляд не отрывался от следа. Позади ложились версты пройденных увалов, зарослей, болот, перелесков. Но зверь рысил по-прежнему ровно и размашисто: казалось, что и на край света может уйти таким ходом.
А вокруг уже горел яркий весенний день, пригревало солнце… Приходилось щуриться — слепило сверкание снега. След уводил все дальше и дальше, мимо редких осинников с кружевами заячьих следов, вдоль ровных, точно покрытых белой скатертью полян, мимо опушек густого ельника, такого темного в сиянии солнца. Лось избегал чащ и шел открытыми местами, но мне не удавалось еще угадать избираемое им заранее направление, и поэтому я не мог для сокращения пути уклониться от следа.
Понемногу внимание целиком поглотила механика движения, я занят был одним — удлинить, ускорить шаг. Ухо механически ловило то удалявшийся, то становившийся ближе лай Ижмы. Когда где-либо на небольшом спуске мне удавалось несколькими скользящими шагами пробежать значительное расстояние, я ощущал прилив сил.
Так соскользнул я к ложбине, ограниченной обширным, круто поднимавшимся лугом. След, отчетливо видный на большом расстоянии, шел прямо от меня почти до гребня холма. Потом я вдруг заметил, что, не уходя за косогор, след заворачивает влево, тянется по склону и далеко, чуть не за полтора километра, снова направляется в ложбину. Что-то заставило лося изменить направление бега. Уж не думает ли он вернуться на свой след, чтобы легче было бежать по проломанному насту?