— Вот как у нас! То-то! — И, оторвав-таки их от работы, заставил полюбоваться глухарем и подивиться нашей ловкости.
Я наперечет помню те редкие случаи, когда видел Никиту таким счастливым, как в этот раз.
Чтобы Никита мог поспеть к нам в день «равноапостольного князя Владимира» — к открытию охоты на лесную дичь, брату и мне приходилось помогать ему в том единственном деле крестьянского обихода, которое он считал своей священной обязанностью, — покосе. Надо сказать, что хозяйство у Никиты, отчасти благодаря расположению к нему бывшего его барина, а затем моему отцу, но главным образом трудолюбию и расторопности его жены, домовитой Настасьи, было по тем временам преуспевающим: просторный новый пятистенок с рубленым двором и омшаниками под добротной драночной крышей, сытый конь, корова с подтелком, овцы, птица, хороший сад, надел, хотя и небольшой — на одну душу, но с неплохой землицей. Управляться со всем хозяйством Никита предоставлял жене, оставаясь в неизменно твердом убеждении, что проведенное им разделение труда в семье как нельзя более справедливо. Ни в навозницу, ни в разгар пахоты, ни в дни жатвы не считал он себя обязанным помочь жене. Бывало, Настасья кряхтит во дворе, нарывая вилами тяжелый навоз на телегу, а Никита преспокойно снимает с гвоздя сворку, отвязывает собаку и уходит с ней в лес. Да еще, остановившись у калитки, вспомнит и крикнет:
— Настасья! Подай-ка спички, под зеркальцем забыл!
И Настасья воткнет вилы в землю, оботрет кое-как лапти о солому и бежит в избу. А Никита, дождавшись, уходит, даже не кивнув. Не то чтобы он был равнодушен к семье, груб или бессердечен, — нет, он очень по-своему ценил свою Настасью и был к ней привязан, но видеть ее чуть не круглые сутки впряженной в работу у печки, над корытом, в поле или на дворе было для него так же естественно, как самому всегда вовремя получать горячий обед, по субботам ходить в истопленную баню со свернутым под мышкой чистым холстинным бельем или увидеть на гумне мешки с обмолоченным зерном. Впрочем, ходьба его с собаками в лес приносила ежемесячно в дом до десяти рублей, и Никита считал себя поэтому основным добытчиком и опорой семьи. Изредка он, правда, снисходил «подсобить бабе», но это в тех случаях, если уж решительно не было предлога пойти в лес.
В конце лета Никита по вечерам выходил иной раз на зеленя, будто бы посмотреть, как всходит рожь, но на самом деле более для того, чтобы проверить, много ли выбегает на них зайцев.
Другое дело покос. Никита не ленился ходить на свой довольно удаленный лесной участок, любовался там травами, огорчался, если своевременно не выпадал дождь, иногда ночевал в лесу, охраняя свой покос от потрав. Около Иванова дня Никита уезжал на покос, сооружал там себе шалаш, примащивал на пеньке бабку для отбивки кос и начинал работать. Тут не узнать было всегда несколько медлительного и порядком-таки ленивого Никиту. Встав до зари, он, не разгибая спины, косил, пока раннее летнее солнце не начинало подсушивать росу. Тогда он раскидывал накошенную траву, разбрасывал поставленные с вечера копны, наспех завтракал кислым молоком с холодными блинами и снова принимался за косьбу. Прекращал он ее около полудня, когда притупившаяся коса уже переставала резать высохшую, ставшую упругой на жаре траву. Взявшись за грабли, Никита ворошил раскиданные валы, сгребал уже готовое сено, и так, перехватив что-либо в обед — большей частью квасу с луком и хлебом, работал без устали, пока не повеет вечерняя прохлада. Тогда он торопился сгрести в копны всю подвяленную траву и сено, чтобы снова взяться за отбитую в обед косу.
Почти всякий день приезжала к вечеру Настасья, привозила ему крынки с молоком и квасом и лукошки с гречневыми блинами. Супруги вместе навивали воз, крепко приминали сено гнетом, и уже поздно, при свете взошедшего над мглистым лесом месяца, Настасья пускалась в обратный путь.
С приближением дня открытия охоты мною и братом овладело нетерпение, и мы пошли в Малое Вишенье к Никите, узнать что-либо о Рексе, второпольном пойнтере, подававшем надежды, о выводках, а может быть, сговориться и о первой охоте.
От Настасьи, как всегда не имевшей времени разговаривать с нами, мы узнали, что Никита на покосе.
— Рекса у него там, в шалаше. Только нынче Никите не суметь на Владимира к вам пойти. Косьбы много. Дожди были, он только с Петрова дня начал косить. А травы больно сей год хороши уродились, не знаем, как справимся, — сказала Настасья.