— Умереть хочу под глухарем, — частенько говаривал Балавинский, горячий любитель токов.
Забегая вперед, скажем, что, по странной прихоти случая, смерть его застигла действительно в болоте, но распростертый на мху с ярко-красными бусинками клюквы труп, с лежащим рядом незаряженным ружьем, не мог, конечно, сказать набредшим на него мужикам, на подходе ли к глухарю упал он навзничь с разорванной аортой или же смерть сразила его в тот момент, когда он прислушивался к погруженному в темноту токовищу, тихо сидя на кочке.
…Никита сразу повеселел. Перед ним был настоящий охотник, этому можно было обо всем рассказать, да и человек был как-никак свой, знакомый! Он вынул кисет и, отсыпав себе махорки в оторванный клочок газеты, протянул его Балавинскому; тот, конечно, не отказался.
Они закурили, и Балавинский стал рассказывать, как добился он разрешения организовать Союз охотников, как упорядочат они теперь дело охоты, наладят охрану, как заведут питомник, как… Но все это, когда будут у них средства и люди. А сейчас он пока один, да вот человека четыре городских охотников записалось, но никто из них что-то не показывается.
— Слухай, — сказал Никита, — мне ничего не надо, только устроить, чтобы у меня от власти бумага была, этот самый, как его, мандат, прости господи, а то слушаться меня перестали.
Балавинский взялся добыть нужный документ, с печатью и за подписью самого председателя уисполкома («через военкома устрою, он наш брат — охотник»), и они расстались, довольные друг другом.
Никита уже в сумерках возвращался домой, шагая по давно заброшенной, мощенной булыжником и совсем заросшей травой дороге. Он пришел в самое хорошее расположение духа, мечтая о том, какие порядки заведет он теперь в лесу с мандатом от советской власти.
Стояла та начальная пора лета, когда уже пышно распустились деревья, поднялись еще не зацветшие травы и все кругом, не опаленное нестерпимым июльским зноем, выглядит необычайно свежо и сочно. Медленно гаснет день, но не ночь, а какая-то чуть заметная дымка наползает на небо и постепенно охватывает лес, сначала вдали, а потом подбирается и к краям дороги. Неохотно замолкают еще по-весеннему шумливые птицы. Все успокаивается, между деревьев ложатся тени погуще, и вдруг среди потемневших недвижных ветвей откуда-то стремительно вылетит птичка, прошуршит крылышками и так же быстро исчезнет за ближайшим деревом. Шаги Никиты отчетливо раздаются в тишине, особенно когда каблук чиркнет о не закрытый травой булыжник.
Настоящим подписями и приложением печати Н-ского уездного исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов удостоверяется, что тов. Лобанов Никита Михайлович является старшим уполномоченным по охране лесов и пустошей (следовал перечень названий, расположенных в волостях имярек) Н-ского уезда и в качестве такового имеет право проверять правильность производимых рубок, соблюдение установленных сроков и способов охоты и ловли рыбы и, в случае нарушения таковых и производства противозаконных способов, прекращать таковые всеми надлежащими способами, вплоть до применения огнестрельного оружия…»
Автор несколько запутался в сложном периоде, мандат вышел длинным, но грозным для нарушителя. Заканчивался он призывом к властям волостным, уездным и губернским, силам народной милиции и ко всем сознательным гражданам Российской Федеративной Республики оказывать Лобанову всяческое содействие в отправлении его служебных обязанностей.
Мандат был напечатан на листе, вырванном из старой конторской книги. По вине инвалидной машинки буквы «и» и «с» ложились над строкой, а «ш» вертелось во все стороны, но штамп в верхнем углу и большая круглая печать внизу удались на славу. А подписей-то сколько, кудреватых, с росчерками!
Балавинскому, вручившему Никите эту драгоценную грамоту — первое полезное деяние Союза охотников, пришлось трижды прочесть ее вслух от начала до конца. Никита слушал благоговейно, с едва сдерживаемым волнением.