— Вот какой стал Микитка Лобан, — прорвало его вдруг. — «При служебных обязанностях»! Что, взяли? — обратился он неизвестно к кому. — Собачий барин, так, что ли, а? Шалишь! Теперь сунься ко мне в лес! Как там, Андреич, сказано — производство противозаконных?
И Балавинский снова читал. Наконец он бережно сложил лист вчетверо и завернул его в газету, как категорически потребовал этого Никита, не пожелавший посчитаться с тем, что газета была необходима Союзу охотников для курева.
Два раза мандат был прочитан на маловишенском сходе. Затем Никита обошел окрестные и даже довольно дальние деревни и всюду настоял на обнародовании данных ему полномочий. Во время чтения он строго следил за чтецами, чтобы они не пачкали документа, водя по строчкам пальцами, а потом бережно складывал его и прятал в кожаный карман, сшитый из голенища старого сапога. Мандат сделал Никиту лицом значительным. Те, кто прежде подтрунивали над его занятием: «собачий барин», «рыбки да рябки — потеряй деньки», теперь стали заискивать перед ним:
— Никите Михайлычу почтение! Далече ли?
Но напрасны были надежды, что Никита окажет послабление и можно будет обойтись без билета, чтобы провезти возишко дров. Целость леса означала для него сохранность дичи, и если бы дело зависело от него, он и с лесорубочным билетом не пустил бы никого в лес. Впрочем, вскоре он действительно добился объявления одной дачи заповедником, и тогда даже дети перестали ходить туда по ягоды, в страхе, что Никита поймает их и потребует от родителей высечь за «нарушение гнезд», как он однажды и сделал, хотя это нарушение было только его предположением.
Натаскивать собак Никите было уже недосуг — много времени отнимали у него хлопоты по своим делам в уезде. Благодаря военкому, с которым его свел Балавинский и которого он заразил своим горячим стремлением создать образцовое охотничье хозяйство, Никита скоро стал вхож ко всем уездным властям. Добиваясь нужных ему предписаний, он без устали обивал пороги начальства. Для себя самого он ничего не просил, и когда на собрании в земотделе секретарь однажды зачитал благодарность товарищу Лобанову «за приведение в устройство и порядок народного достояния» и ему поднесли грамоту, присланную из губернии, он счел себя с лихвой вознагражденным за свои труды. Правда, Балавинский как-то выхлопотал для него премию, но Никита взял из нее только две пачки полукрупки, а четыре банки крема «Метаморфоза» повертел в руках и отдал, не захотев нести домой и показывать Настасье. Несколько лет Никита проработал безвозмездно, пока начальство наконец спохватилось и назначило ему зарплату. Произошло это после такого случая.
Как-то Никита вошел в кабинет предуисполкома сильно возбужденный — он и в дверь не постучал, и не поздоровался, и никакого внимания не обратил на сидевшего в кабинете посетителя.
— Слухай, Василь Андреевич, — сразу начал Никита, усаживаясь в громоздкое и сильно потрепанное кресло, — человека я одного видел, под Завидовом живет. Рассказывал, к ним сам Ленин на охоту приезжает.
— Ну да, конечно. Так что же? Там дачи лесные хорошие и от Москвы близко.
— А мы что, не на той же разве дороге живем, много ли дальше? Нет, скажи лучше, что там настоящие люди, беспокоятся, пригласили. Он бы и к нам приехал, что — глухарей я ему, что ли, не найду? Да вот и пригласить нам некуда, даже сторожки в лесу нет, передохнуть негде.
Мечте Никиты не суждено было сбыться, но после этого разговора в лесу был выстроен домик о двух комнатах с кухней для приезжих членов Союза охотников, и туда был поселен сторож. Тот, конечно, потребовал себе зарплату. Тогда вот и спохватились: «А Никита-то, он уж сколько лет бесплатно работает!»
В те годы нам с братом было не до охоты, но все же, когда приближалось первое августа, воспоминания о Никите, перспектива походить по росистой траве с ружьем и собакой неудержимо тянули нас в Малое Вишенье. Кое-как уладив все дела, мы покидали — он Москву, я Ленинград — и съезжались дней на десять у Никиты.
Никита по-прежнему охотно и много с нами ходил, так же, как и раньше, переживал каждый наш выстрел, как удачный, так и неудачный. Не изменились и черты его лица, не прибавилось седины. А все же это был совсем не прежний Никита, довольно-таки бессловесный мужик.
Даже в комнату входил он нынче по-другому, смелее; уверенно подавал, здороваясь, руку — без остатка вытравилась в нем прежняя приниженность. Мне казался он выросшим, настолько иначе стал он себя держать.