Кругом яркие осенние краски, все так нарядно — синее небо, дальний лес, кусты и солнце, такое веселое и приветливое. В простор опустевшего поля улетают звуки рога и гаснут где-то вдалеке…
Авось да это видение, праздничное и звонкое, пронеслось перед ним в этот час.
Кто-то подошел и прикрыл ему лицо, углом одеяла.
Так скончался Алексей Алексеевич, бывший дворянин Половцев — последний российский мелкотравчатый.
1957
ЯРЦЕВСКИЕ ДАЛЕКИЕ ДНИ
Мне теперь, пожалуй, уже не срубить и не поставить таких ворот — ушли годы! Сколько лет простояли — дерево потемнело, в длинных глубоких щелях, столбы внизу подгнили, — а все еще крепки, все еще работает прилаженный мною некогда деревянный запор и торчит на верхней перекладине фигуристый шпилек, каким я вздумал увенчать свое сооружение… И сейчас помню, с каким удовлетворением поглядывал я на него, пока принимал работу угрюмый и придирчивый лесничий, искавший изъяны, какие позволили бы ему ее забраковать. Я тогда работал в лесничестве конюхом, обряжал двух лошадей, пас их, возил с Енисея воду и постройку ворот купно с огораживанием усадьбы подрядился делать за особую плату, причем «босс» мой согласился поручить сие строительство мне неохотно, опасаясь, как бы я не употребил на него время, оплачиваемое лесничеством, да и не особенно веря — пожалуй, не без основания — в мои плотничьи способности.
Название этой третьей от реки улицы — очень примелькавшееся — я забыл начисто, а вот вид дома, надворных построек, каждая мелочь в конюшне с сеновалом и навесом, под которым стояла двуколка и висели на деревянных гвоздях хомуты, оставались врезанными в памяти, и, едва сойдя с пристани, я поспешил сюда — удостовериться, сохранились ли еще в Ярцеве следы лет, проведенных мною здесь, лет, за которые я перепробовал множество профессий, пока не напал на полюбившееся дело — сделался промысловым охотником.
Но ворота — это так, зацепка, ступень, чтобы добраться до свидетелей других воспоминаний. Вот домик о трех окнах, первое пристанище в незнакомом селе, где предстояло мне приобщиться к сибирской жизни, всегда манившей издали, но никогда прежде не испробованной. Тогда узнал я, что тут к человеку приглядываются, не торопясь ни осудить, ни гостеприимно перед ним распахнуться. И не в почете слова и рассказы, в цене — дело.
Хозяйка моя, обколоченная жизнью вдова с подрастающими детьми, привычно везущая грузный ворох домашних дел вдобавок к работе на колхозном скотном дворе, отвела мне закуток за перегородкой из нестроганых побеленных тесинок, с топчаном и набитым соломой тюфяком, указала, где стоит на плите чайник с кипятком, тем и ограничив посвящение меня в жизнь под ее крышей. Была она немногословна, смотрела озабоченно, и только под конец моего у нее пребывания чуть стерлась грань отчужденности, установившейся сначала. Ледок растаял, пожалуй, после успешно выполненного мною поручения ее брата, заведовавшего в те поры местным сельпо. Я выплавил для него из Подкаменной Тунгуски завозню с засоленными кожами и доставил по Енисею в Ярцево, намучавшись сверх сил в пути из-за неисправной моторки, на которой он уговорил меня пуститься в далекое плавание. Он, видимо, аттестовал меня своей благоговевшей перед ним сестрице человеком надежным, на которого можно положиться, и, заходя к ней, по-дружески со мной беседовал, что и осилило привычную ее недоверчивость. Стали мне открываться обрывки ее вдовьих сумеречных суждений, окрашенных неизбывной озабоченностью кормилицы семьи, твердо усвоившей, что, кроме как на себя, уповать, чтобы поднять детей, не на кого. Времена же были тугие. Теперь, когда все это уже очень далеко и основательно стерлось в памяти, я более всего вспоминаю, как она, уходя затемно на утреннюю дойку, делила оставляемый на кухонном столе хлеб на равные доли — детям на завтрак, припрятывая выделенный к обеду:
— Минька, смотри, чтобы Кеша чужой не съел! — уже с порога бросала она старшему, спросонья отвечавшему что-то вроде «ладно, ма». Из-за своей перегородки мне было слышно, как, едва успевали захлопнуться двери, на кухню бежал босой младший, карапуз лет шести, шумно залезал на лавку, дотянувшись до хлеба, соскакивал на пол и забирался с ним под старый овчинный тулуп, накрывшись которым спал на полу вповалку со своими братьями.