Заключенный приподнялся на локте, достал из-под изголовья папиросу и закурил, с усилием разжигая отсыревший табак.
По коридору мимо его камеры прошлепали уборщики, скатывавшие разостланный вдоль дверей камер дерюжный половик; он нужен только ночью, чтобы можно было неслышно прилипать к волчкам, подглядывая за обитателем камеры. Доносился ворчливый, скрипучий голос дежурного надзирателя, старика Миронова, лет сорок прослужившего в тюрьме.
Послышалось шорканье метлы. В дальнем конце коридора загремели запоры — это отмыкали камеру против уборной, где помещался какой-то старик с длинной, седой, свалявшейся, как войлок, бородой и голым черепом. Узник не раз видел его в волчок, когда старика проводили мимо. Поражали глаза старца, горевшие в глубоких глазницах его костлявого лица. Он сидел по обвинению в поджоге помещичьей усадьбы и был, судя по овладевавшим им припадкам, не в полном уме. Иногда он подолгу выкрикивал одно и то же слово: «Антихристы!» — и как-то подвывал: «О-о-о!» Остальные одиночные камеры пустовали, и теперь должны были отпереть дверь у него. И все же, когда лязгнули запоры, арестант вздрогнул: нервы не могли привыкнуть к этому звуку.
Вошли двое уборщиков в мешковатой тюремной одежде, освещенные желтоватым слабым светом фонаря с закопченными стеклами. Его держал остановившийся в дверях надзиратель, следивший за впущенными в камеру арестантами. Они принесли кадку на палке, продетой в ушки, и один из них опорожнил в нее парашу. Резкий аммиачный запах — подлая вонь уборной — мгновенно заполнил помещение. Второй уборщик тем временем положил на стол ломоть хлеба, несколько кусков сахару и вышел, прихватив стоявший на столе чайник. В коридоре он наполнил его кипятком из огромного луженого ведра, поднесенного другой парой уборщиков. Никем не было произнесено ни одного слова — все делалось молча.
Дверь с громом захлопнулась, проскрежетали засовы. Узник снова остался один. Свеча над дверью погасла. Окошко под потолком слабо засветлело. Наступал вялый и тусклый рассвет.
После короткого утреннего движения в тюрьме снова водворилась тишина — точно каменная громада поворочалась спросонок и впала в обычное оцепенение.
Камера узника помещалась в верхнем, третьем этаже тюрьмы и была обращена на юг, в сторону города. Отступя несколько сажен от стены здания, чуть выше второго этажа поднимался покрытый железом гребень баркаса с отставшей и потрескавшейся штукатуркой. Вид на окрестности тюрьмы загораживали лишь решетка и переплет оконной рамы.
Прямо от тюрьмы через незастроенное пространство шла мощеная дорога; кое-где из-под пожелтевшего грязного снега и конского навоза виднелись булыжники. Саженях в пятидесяти от острога начинались низенькие ветхие домишки. Иные из них были по фасаду обшиты тесом, щеголяли наличниками и карнизами. Но дворики позади этих хором выглядели все одинаково убого: крохотные пятачки, заваленные сугробами с проложенными между ними одной-двумя тропками и стесненные со всех сторон невесть из чего сцепленными сараюшками, навесами и клетьми — покосившимися, подпертыми, дырявыми. Из-под снега, белой шапкой прикрывавшего всех этих инвалидов, торчали неровные концы жердей. Экое захолустье! Самое ничтожное событие уже возбуждает тут любопытство, привлекает общее внимание. Над двором взвиваются клубы черного дыма — и у ворот уже толпятся соседи: пришли поглядеть, как палит хозяин свинью.
Озабоченная женщина ходит от двора к двору, расспрашивает, очевидно, разыскивает какую-нибудь пропавшую живность. Тут уж все домохозяйки спешат на улицу, сходятся, разводят руками. Пострадавшая успевает проулком вернуться к себе с виновником переполоха — куцым петухом — под мышкой, а соседки все еще сокрушаются на перекрестке.
…Наступила оттепель. Исчезла чистая пелена снега, как-то принаряжавшая эти дворики и хоронившая все, что в течение зимы выбрасывалось вон, куда попало, выливалось с порогов. Теперь все выползло наружу — объедки, мусор, грязь. Везде проступил навоз, скапливающийся во двориках, как ветошь в вонючих хозяйских укладках. В редком домовладении увидишь кое-как сколоченную будочку, вынесенную на огород либо втиснутую между строениями. Пользуются ею редко: вот подошел к будке обыватель, заглянул внутрь и… побежал прочь. Суетливо осмотрелся и присел на снег.