— И должна раз… вестись, — сказал Ахилл. — Я хочу — чтобы ты — на тебе — же-нить-ся. Со-глас-на? С таким?
Он хотел сказать, согласна ли она с таким, как он, связаться, стать женой такого развалюхи, каким он был сейчас. Она его поцеловала. Маронов вздохнул. Он был растроган. И как это люди умудряются быть счастливы даже в трагических ситуациях? А у него все ситуации комические. И он поэтому несчастлив.
Еще до выписки из больницы Ахилл попросил, чтобы Валя принесла ему нотной бумаги. Она бумагу принесла, но сказала об этом врачу. Тот признался, что не знает, на пользу ли будет сейчас Ахиллу работа, умственное напряжение может повышать давление крови, а это недопустимо; с другой стороны, всякая деятельность улучшает восстановительный процесс. Врач решил так: пусть больной начнет работать минут по пятнадцать, а мы будем следить за его состоянием, прежде всего за давлением крови.
Ахилл стал рисовать — то, с превеликим старанием, правой, то, в помощь ей, левой рукой — кружки и палочки, обозначавшие ряд целых и половинных нот. Получалась у него простая мелодическая линия в пределах пяти ступеней, что-то очень архаическое. В контрапункт этой линии он стал писать на строке под ней еще одну — столь же неподвижную и еще более примитивную. Валя повязала его руку лентой аппарата, измеряющего давление, накачала воздух, стала смотреть на манометр, повторила все манипуляции снова, — она не ошиблась: давление у Ахилла впервые было нормальным. В этот день Ахилл работал полчаса. Назавтра — трижды по пятнадцать минут. Валя записывала данные манометра: весь день стабильное высокое давление, во время работы показатели спускаются к норме. Врач сказал, что если так продолжится с неделю, он напишет об этом статью. Через неделю он сказал, что черт с ней, со статьей, писать ее некогда, главное, что работа идет больному на пользу, пусть сочиняет музыку. И он прописал дозировку этого лекарства: три раза в день по двадцать минут.
То, что Ахилл написал, было названо «Партитой в архаичном стиле для двух голосов». Он не стал указывать, для каких инструментов предназначено исполнение. Валя, быстро и аккуратно переписавшая ноты, предложила все-таки сделать надпись: «для струнного дуэта или клавишного инструмента». Ахилл согласился. Позже Партита оказалась первым сочинением М. Вигдарова, опубликованным в Союзе. Когда уже многое из написанного им издавалось на Западе — в Вене, в Гамбурге, в Нью-Йорке, — у «Совмузыки» и ее директора возникло желание попросить у композитора «что-нибудь, для начала простое, сами понимаете, чтоб не дразнить гусей», и Ахилл, почти шутки ради, дал в издательство Партиту. Ее напечатали, и, к удивлению, даже к некоторой досаде автора, считавшего это сочинение несерьезной «пробой пера», Партита обрела неожиданную популярность: учителя музыкальных школ давали ее своим питомцам, и те с удовольствием разучивали эту странную — простую и непривычную музыку; музыканты-профессионалы стали включать ее в свои программы, выявляя в ней суровый и некий «надмирный» подтекст, который слушателей завораживал и соответственно приносил успех исполнителям; и даже один семейный дуэт — два скрипача, муж и жена — удачно записал Партиту на своей совместной пластинке. Это тоже была первая грамзапись музыки Вигдарова.
Дачу в Красном к приезду жильцов подготавливала Настена, разумеется, все делала Варвара, Настена руководила. Известие о том, что у Ахилла есть возлюбленная, и почти что жена, очень разволновало Настену, она сгорала от любопытства и ревности, говорила Маронову: «Это странно, жениться в таком состоянии», — и постаралась показать себя: дача была вылизана сверху донизу и блистала чистотой, постели были великолепно застланы Настениным бельем, холодильник набит продуктами, и Варвара на день приезда Ахилла и Вали сготовила чудный обед.
При виде Ахилла у Настены появилось на лице страдальческое выражение, которого она, по недомыслию, не постаралась скрыть. Ахилл виновато ей улыбнулся. Славка бросился к нему — обнять, помочь, быть с ним, ему было все равно, каков теперь Ахилл и что с ним, — его кумир был снова здесь, остальное значения не имело. Когда вошли в дачу, Ахилл взглянул на бильярдный стол, усмехнулся и сказал Маронову: «Сыграем?» Тот, бедный, не сразу нашелся, что отвечать, отвернулся, потом поспешно сказал: «И сыграем! Еще подожди — мы сыграем!» Бильярд стал для Ахилла тренировочным снарядом: он подходил к нему, брал кий и учился держать его, делать удары и попадать по шарам. Все это удавалось плохо, но медленно шло к лучшему.