Люди начали кто расходиться, кто стягиваться в кучки, чтобы обсудить оборот событий. Вдруг раздалось:
Все обернулись к ребятам, стали придвигаться ближе к ним. В этот миг Славка, оставив поющих, в два шага оказался перед Мароновыми и Ахиллом, лицо его горело, глаза блистали:
— Папа! Ахилл! Мы едем к нам! В Красный! Мы покажем постановку прямо так, ну, на воздухе, понимаете?! У речки! Там, где этот откос, ну, где купальню хотели делать? Согласны? Едем, да? Ну, Маронов, быстрее же!
— Кошмар! — испуганно проговорила Настена.
— Что вы думаете? — спросил Маронов у Ахилла. — Почему бы и нет?
— По-моему, замечательная идея. А, директор? Поедем? — обратился Ахилл к Фаликовскому.
Славка развернулся, сложил ладони рупором и стал провозглашать:
— Внимание! Внимание, товарищи! Кто хочет! Кто хочет нас увидеть и услышать! Мы выступим на открытом воздухе за городом! Начало в три! Чтобы все успели доехать! Красный поселок! Я объясняю, как туда можно доехать!..
Около трех часов высокий травянистый склон у излуки речки Красной был усеян зрителями. Песчаная береговая полоса внизу, у подножия склона, вполне удачно служила сценой. Двое парней, стоявших друг от друга на расстоянии метров восьми, держали задник — широкое, вертикально поставленное полотно, которое они перематывали с рулона на рулон, в нужные моменты открывая перед зрителями нарисованные на ткани картины: фигуры воинов, колесницы, эпизоды битв, стены Трои, корабли ахейцев. Все это художник выполнил в духе изображений на греческих черно- и краснофигурных вазах. Картины перемежались надписями: «Шатер Ахиллеса», «У Агамемнона», «В доме Приама». Две пары ребят и девиц являли собой полухоры и громкими голосами поочередно комментировали ход действа. Инструменты — все тот же любимый всеми набор ударных, флейт, а также рок-гитары — переходили в руки то одних, то других исполнителей. Пение звучало непривычно резко, гортанно, как у южан, часто мелодия исчезала, становясь речитативом, а то и групповым ритмичным скандированием. По сцене двигались герои. Костюмы их были просты: хитоны, короткие туники, намеки на доспехи. В руках они держали длинные копья, мечи и щиты.
Сюжет следовал за песнями «Илиады». Но текст был придуман самими ребятами. Было тут всякое: и издевательские искажения, и довольно серьезные интерпретации событий «Илиады», а главным, ради чего была затеяна постановка, оказывался «подтекст» — явные намеки на современность. Боги Олимпа, с их суконно-бюрократическими сентенциями, заставляли вспоминать о политбюро, а Зевс — о партийном генсеке. Агамемнон выглядел как тиран сталинского типа с повадками сладострастного Берии. Предводители враждующих сторон представляли собой военную олигархию. А герой Ахиллес был бунтарем и диссидентом, строптивым, страдающим юношей, он хотел заниматься любовью, а не войной, но тоталитарная система, как это легко понималось из действа, заставила его идти убивать и обрекала на гибель.
Ахилл сидел на траве рядом с Валей и Людвигом, его грело солнце. После поездки в Москву и всех треволнений он был уже усталым. Он слушал и смотрел и чувствовал, что не знает, как относиться к тому, что разыгрывалось перед ним. Он понимал, что детям хорошо, что спектакль — их звездный час, их победа, да и его победа тоже. Он говорил себе, что, кажется, был неплохим учителем. Но все это относилось к прошлому, к прошлому…
На него с торжеством посматривал Фаликовский. Время от времени ребята-исполнители бросали на него ревнивые взгляды — нравится ли ему? Смотрели на него и многие из присутствующих.
И вдруг с полнейшей ясностью он осознал: прошлого нет. Он живет в новой жизни. Его ничто не связывает с той, с другой, с ушедшей. Он перешел в совсем иной мир. А все, что было, — потустороннее. Он за чертой. Он здесь, с самим собой иным, ему еще почти не известным, с тем Ахиллом, который кажется ему уже не смертным, а ушедшим за земное, высоко — к Божественному бытию. Прощайте, мальчики и девочки! Живите, пойте, бейте в барабаны.
Флейты возносят свои голоса. Выше и выше. Движутся ахейцы, летят их колесницы. Появляется надпись:
Спектакль посвящен
Ахиллу
Михаилу Ильичу Вигдарову
Все встают и аплодируют. С помощью Вали встает и Ахилл и аплодирует вместе со всеми.
— Каждый мой день — это вечность. Так со мной было в детстве. Время гналось за мной, гналось — а теперь оно огромно. Я здесь, в Зальцбурге, третий день, — и это страшно давно. Потому что каждая минута для меня значительна. Осталось только значительное. Теперь меня на мякине не проведешь. У меня появился внутренний счетчик. Мерило нужного и важного. Раньше множество дел и людей со своими делами окружали меня, я был в зависимости от давления людей и от давления времени, я от этого страдал, мне это мешало. Теперь все страшно упростилось. Я вижу дураков и проходимцев за версту, и они ничего не могут со мною поделать.