Я плохо стал помнить. То есть помню все, но через какие-то туманные завесы. Все стало сомнительно: то, что было, и то, что есть. Я с сомнением воспринимаю реальность — и это тоже было так в детстве и теперь вернулось ко мне. Я забываю цифры и имена, и Валя должна все записывать; я забываю то, что было позавчера и неделю назад. Но этот минус таит в себе огромный плюс. Я попробую объяснить. Всю жизнь я испытывал психологическое уставание от каждой ситуации. Это касалось не только повседневности жизни, но и творчества. Я что-то решал, и мне казалось, что все решено, но на самом деле внутреннее решение еще не означало внутренней готовности к поступку. И я начинал что-то делать уже в состоянии усталости от этого противоречия. Всегда это была борьба с самим собой. Всегда, прежде чем я мог написать что-то свежее, мне нужно было пройти этот круг борьбы и усталости от нее. Теперь этой усталости нет. Она каждый день стирается. Каждый день мой заново нов. Я каждый день рождаюсь заново. И музыка вся пишется свежо и ново.
…Ахилл и Валя сидели в кафе на площадке старой крепости Верхнего Зальцбурга. С ними был давний друг и соученик Ахилла по консерватории — дирижер, который давно эмигрировал и кто здесь, в Зальцбурге, вчера руководил оркестром, впервые игравшим Пятую симфонию Вигдарова. А тремя днями раньше Ахилл и Валя были в Вене на концертном исполнении сцен из оперы «Ахиллес» Эли Ласкова, редакция Михаила Вигдарова. На концерт пришел Людвиг Мирович: два года назад, уже очень старым, уехал он из Союза и вновь поселился в австрийской столице.
Утром звонил из Москвы Вячеслав Маронов, спрашивал Ахилла, как прошли концерты, поздравлял, а потом сказал: «А я разыскал свои наброски, помните? — „Герои Троянской войны“? И теперь не могу от этого отделаться. Похоже, мне не избежать продолжения. Благословите?» Ахилл благословил. Было в этом что-то неизбывное: Ахиллес влечет уже третьего композитора, и, вселившийся в музыку, Ахиллес не хочет ее покинуть, его музыка длится и длится, и нет ей конца… И Ахилл подумал: наверное, и я еще к ней вернусь.
В Союзе шли уже времена исторически сверх-сверхновейшие: те, кто выжили, дожили до свобод — слов, собраний, религий и музык. И Ахилл, значит, дожил, и музыка Ахилла выжила и дожила до того, что стала играться, и толпы желающих слушать ее, движимые кто истинной любовью, кто модой и ажиотажем, наполняли залы, в которых она звучала. На Западе Ахилл давно уже был хорошо известен. Его без конца приглашали быть тут и там на премьерах своих сочинений. Чуть подволакивая ногу, он выходил на эстраду раскланиваться, и говорили, что в пятку этой неверной теперь ноги был Ахилл ранен стрелой Аполлона.
— Есть всего три связи, которые меня соединяют с жизнью. Нет, правильней сказать, они и есть моя жизнь. Первое — это вера в Божественное. Я не привержен религии. И я не знаю, могу ли я назвать себя верующим в общепринятом смысле. Я боюсь сказать — Бог. Я говорю — Божественное осеняет меня, и я отдал себя его воле и руководству.
С этим первым связано и второе: работа. Она мне необходима. Она всегда была мне нужна, я ее любил. Но сейчас изо всех дел и забот — работа, музыка, над которой тружусь я в этот момент, — единственное, для чего я хочу и должен жить.
И третье: те дорогие мне люди, о которых я думаю и которых люблю. Вот Валя со мной. И несколько близких еще. Дочь. Ее мать. Моя сестра. Славик. Его жена Лера.
Он умолк.
— Как много, — сказал дирижер. — Трезвучие, которое объемлет все: Бог — Музыка — Любовь.
Под ними расстилался Зальцбург. Ахилл смотрел вниз. Было ему хорошо и покойно обозревать этот город музыки. Но он уже представлял себе, как вернется в отель и сядет за небольшой деревянный стол. Он положит перед собой партитурный лист и возьмет карандаш. И этого будет достаточно — самодостаточно в нынешней смертной жизни Ахилла, бегущего дальше и дальше в бессмертие.
РЕПРИЗА
СТРОКИ, НАПИСАННЫЕ ПОСЛЕ ПЕРВЫХ СТРАНИЦ РОМАНА