— С чего начать… — неуверенно заговорил Рихтман. — Мы уже столько друг друга знаем… Обо всем, кажется, переговорили, а ничего так и не поняли. Вернее, поняли одно: что-то не то у нас происходит, не так наша жизнь идет… А что делать, в чем выход — не знаем. Ты, Обнорцев, считаешь, надо поднимать деревенскую культуру, — поднимется культура, поднимется нравственность, тогда, мол, все исправится. Ты, Алексей, обратился к Богу — обретем веру, и все наши беды исчезнут перед ее лицом. А я решил: надо исследовать все с самого начала. С самой идеи Медведя и с первых дней его строительства.
— Ты нам ничего об этом не сказал! — перебил Обнорцев.
— Не сказал. О чем я мог вам сказать? Я так и задумав обнаружу что-то ценное — тогда и расскажу.
— Ну? И что-нибудь удалось? — спросил Воскресенский.
Рихтман с горечью усмехнулся:
— Ох, если бы не удалось, я был бы счастлив!
— Ну ладно, ладно! — нетерпеливо оборвал Обнорцев. — Так что же ты обнаружил?
— В общем, не буду рассказывать, как я сумел заполучить нужные мне документы: папки с бумагами, рисунки, чертежи. Я потому еще действовал в одиночку, что не хотел никого впутывать в эту свою затею. Но вот с чего все началось: я нашел копию распоряжения по стройке, где приказывалось немедленно снять с Медведя плакат — один из лозунгов, которые висели на открытии стройки и каждый из которых был, так сказать, идеологической реликвией, что ли. Потом по разным другим источникам, по упоминаниям в документации и на основе нескольких фотографий мне удалось восстановить их содержание. Лозунги были таковы — ну, в числе обычных, вроде «Да здравствует Медведь Великий!» — «Все на стройку, все на Медведя!» — «Невиданный пример всему миру» — и так далее, вот, какие я еще разыскал:
МЫ УЖЕ СТРОИМ!
ТЕОРЕТИКИ, ТОРОПИТЕСЬ!
ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕЛОСТЬ ПРАКТИКИ!
ОБРАЩАЕМСЯ К ГОРОЖАНАМ: ГДЕ ВАШИ РАСЧЕТЫ?
ДОЛОЙ НЕДОВЕРИЕ ИНЖЕНЕРОВ!
УДАРНЫМ ТРУДОМ ОПРОВЕРГНЕМ РАСЧЕТЫ!
Рихтман замолчал и стал раскуривать сигарету.
— Чушь какая-то! — сказал Воскресенский. — Что это значит?
— И на эту ерунду ты тратил время? — пожал печами Обнорцев. — Обычная болтовня!
Рихтман, с досадой махнув рукой, придвинулся к ним:
— Эх, мыслители! МЕДВЕДЯ НАЧИНАЛИ СТРОИТЬ И ВСЕ ВРЕМЯ ПРОДОЛЖАЛИ СТРОИТЬ БЕЗ ВСЯКИХ РАСЧЕТОВ — ВОТ ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ!
Оба собеседника Рихтмана потрясенно взирали на него. Можно ли представить себе, что происходило в этот момент в чистых душах Обнорцева и Воскресенского! Да и в моей душе тоже. Но Рихтман — взволнованной скороговоркой и вполголоса — продолжал:
— Это было начало, только начало! Я стал копать! Я добрался до архивов! Я узнал, что были, были с самого начала люди, которые все видели, все понимали, они не верили! сме-я-лись! даже про-тес-то-вали! — все без толку! Сегодня все видят, что творится, — ткнул он за спину, на Медведя. — Посмотрите на этот кошмар! Все разваливается! Люди разучились работать! Пьянство! Воровство процветает! Ну а вначале что было? Что? А вот что! — У возбужденного уже до предела Рихтмана прерывается голос. — Вот что: расчеты — которые, заметьте, были, были сделаны! и не одним человеком! — расчеты эти — слушайте, ребята, слушайте! — показали с самого начала, что МЕДВЕДЬ ДОЛЖЕН БЫЛ РУХНУТЬ ПОД ДЕЙСТВИЕМ СОБСТВЕННОЙ ТЯЖЕСТИ.
Пауза. Рихтман ждал эффекта.
— Но не рухнул же? — спокойно спросил Воскресенский.
— А знаешь ли, почему?! — с новой страстью продолжает Рихтман. — Именно потому, что он до сих пор остается таким — в стадии переделок, перестроек, добавлений, изменений. Если бы он строился в соответствии с замыслом, — ни он бы не выдержал, ни деревня. Где верхняя правая указующая лапа? Кто-нибудь ее видел? Говорят, что она в облаках, в стратосфере, что стройка там идет, и каждый раз говорят о том, что скоро, что вот-вот! А указующей лапы не было, нет и не будет: она должна оказаться столь тяжелой, что ее конструкция — ее называют консоль — должна неизбежно сломаться в месте, где ее прикрепляют к туловищу! В подмышке!
Рихтман, видимо, закончил. Я слышу, как он возбужденно дышит, приходя в себя. Вдалеке колокола вновь начинают бить Шопена.
— Второй сеанс, — сообщает Обнорцев. Потягиваясь, он встает, смотрит на небо. — Погодка сегодня! Много экскурсий наедет. — Обеими руками он берется за голову. — Какой же это все ужас, какой ужас!