Ну, Бог с ней, со старухой, если все пересказывать — это тоска будет, я сам с трудом слушал, что она несла. Но мне-то ясно было одно: и что девка на самом деле была влюблена, и что профессор ее любил — уж как там он ее любил, платонически или натурально, — это я не знаю. Короче, что же с купюрой. За студенткой ухаживали многие — и университетские, и еще, через студентов института международных отношений, познакомилась она с молодыми дипломатами. С кем там она спала, неизвестно, — старуха говорила, что девица спала со всеми подряд, — и у них у всех она просила одно: чтобы вместо обычных любовных подношений ей разыскивали старые банкноты. Как она сама рассказала, «инфанту» ей подарил французский или итальянский атташе, которого она обворожила на каком-то приеме. Все свои приобретения девчонка тащила профессору, а тот радовался, как ребенок, когда появлялось что-то интересное. А от «инфанты» старик и вовсе с ума спятил, и если бы жена не открыла ему глаза и не сказала, что за каждую бумажку его подруга, которая во внучки ему годится, спит всякий раз с другим мужиком, то неизвестно, чем бы все кончилось. Был большой скандал, девчонка рыдала, старик потребовал от нее клятвы верности, и надо же — эта лицемерка сказала, что если он хочет, она в знак любви достанет яд и покончит с собой, прямо как Джульетта. Бедняга-профессор так был ею обманут, что захотел присоединиться к ней, как Ромео, а ее, свою жену, впервые в жизни назвал ведьмой.
Тут, как я догадываюсь, старика и хватил последний сердечный приступ. Он прожил четыре дня после приступа и успел жене дать всякие распоряжения насчет своих трудов, его научной библиотеки и также насчет коллекции. Он велел коллекцию отдать какому-нибудь собирателю. «Видите, молодой человек, — сказала старуха, — вы как будто слово в слово повторили то, что он говорил мне про музеи и библиотеки. И еще он не велел отдавать коллекцию старикам — „волкам“, как он их называл. Эти люди, по его словам, заражены стяжательством. И им, как и ему, все равно осталось мало жить, и, значит, коллекция тоже долго не просуществует». Тут старуха замолчала и как-то странно посмотрела на меня. Я согласился, что все это очень разумно, а потом напомнил ей: где же все-таки «Инфанта и паж»? — «Ах да, забыла сказать: профессор велел все те купюры, которые дарила ему эта женщина, вернуть ей. Он держал их отдельно от остального собрания. И я выполнила его волю — я швырнула ей этот пакет, когда она осмелилась приблизиться к его смертному одру. И уж, конечно, я сделала так, чтобы ее услали в глухомань».
Что же еще досказать? Самое неожиданное: старуха снова пригласила меня в кабинет, стала рыться в бумагах, нашла какую-то и протянула мне: «Впишите, говорит, свою фамилию, а внизу мы вместе с вами распишемся». Не поверите, ребята, эта была дарственная на коллекцию. Она бумагу заготовила давно, а все ждала, кому подарить. Само собой, я забормотал, что не достоин, ручку у нее поцеловал, но не отказался.
Вот теперь у меня все соединилось — и «Инфанта», и собрание профессора. Нальете мне? Пересохло от разговора.
Ему налили, он выпил.
— А учителка-то, учителка? — поинтересовался кто-то.
Блюмкин усмехнулся.
— Да вот, к шести пойду поезд встречать на Казанском. Отработала она в Зинчино. Может, жениться мне, а? Как-никак, скоро тридцать.
Все взволнованно заговорили, застучали рюмками: стали пить за счастье Блюмкина.
— Не, не, — пьяно мотал головой расчувствовавшийся Блюмкин. Он как-то мгновенно сник, будто из него выпустили воздух. — Мне на ней прямо там надо было жениться, в Зинчино. Как началось, так сразу не упускать момента. Честно! Так хотелось ей оттуда вырваться! Увез бы ее. В этих делах антракты в полтора года не бывают. Да еще в самом начале. А тут, в Москве, у нее вон какой выбор — дипломаты, докторанты, мать их… Куда мимо их с инженерным-то рылом?..
Собутыльники разом откликнулись на последнюю фразу Блюмкина: инженерам, действительно, в этом подлючем мире приходится хуже всех.
— Вот я, к примеру, получаю сколько? — вопросил один из них.
И общим вниманием завладела уже эта, живо задевшая каждого новая тема.
Блюмкин встал и пошел в вестибюль, будто бы по нужде. Но вышел он на улицу и отправился вверх по Петровке, к бульварам. Воздух незаметно трезвил его.
Опять я за свое, думал Блюмкин. Ну, ездил в Зинчино, ну, переспал со старухиной дочкой — ей уж под сорок, тоска без мужика, подлегла к нему ночью, а на следующий день сам же он и сбежал. Нумизматика-бонистика! Какую-то инфанту с пажом изобразил!.. Сроду такой банкноты не было, и как только в голову прилезло! Да и вообще, пустое это все, — есть у него штук двадцать монет, на базарчике в Центральном парке их и показать стыдно. Эх, романтик я, романтик, люблю красивое!