— Вроде бы получается, — сказала Татти.
— Когда же? — спросил Клефф и по тому, как Татти промолчала, понял, что она может лишь односложно отвечать на его вопросы. — Ты смоешься в обед?
— Да.
— Надолго?
— Н-нет.
— Часа на два? На три?
— Вроде этого.
— Есть ключ? От той же квартиры? Понятно. Значит, времени мало?
— Да.
— Тогда иди прямо туда. Я беру такси и через пятнадцать минут буду. Татти!
— Да?
— У меня уже пересыхают губы.
— Н-ну, хорошо. Счастливо, — с конспиративной холодностью ответила Татти, но он уловил, как нелегко это ей далось.
Такси мчалось по набережной, когда шофер, кивнув головой куда-то вправо, сказал:
— Поплавка-то нету. Сгорел.
Клефф глянул через боковое стекло. Действительно, на этом месте, у парапета набережной всегда стоял дебаркадер, грубо выкрашенный голубой и белой краской. В нем помещался ресторанчик из тех, в какие никогда не тянет зайти.
— Сгорел?
Шофер ухмыльнулся:
— Проворовались.
А спустя пять минут Клефф уже прижимал к себе Татти, и целых два часа, и потом еще два, и еще один они были наедине и знали, что никто не помешает им здесь, и Татти махнула рукой на работу — пусть их застрелятся со своими проверками, ни черта мне не сделают, — и стало так прекрасно, и о стольком нужно было говорить!..
О сгоревшем дебаркадере вспомнилось недели через две или три, когда они поздним вечером, пройдя по мосту, свернули на набережную, чтобы направиться к ближайшей станции метро. На набережной они остановились и стали смотреть на дрожащие светлые полоски, которые ложились на черную воду от огней на другом берегу. Облокотившись о парапет, Татти долго глядела прямо перед собой и чуть улыбалась, а Клефф сбоку следил за выражением ее лица, думая, что она вот-вот скажет ему что-нибудь милое и смешное. Но Татти повернула голову и выпрямилась.
— Ха! Ресторанчик-то уплыл? — удивилась она.
— Дебаркадер? — уточнил Клефф, оглянувшись в ту же сторону. Он рассказал, как ехал здесь на такси в тот, еще совсем недавний, памятный им день, когда они были вместе, и повторил слова шофера.
— Заведение-то было паршивое, — с расстановкой, будто в чем-то убеждая себя, проговорила Татти. — Но мы здесь столько раз шлялись…
Клефф тоже почувствовал себя неуютно — словно человек, обнаруживший, что в его комнате отсутствуют какие-то, может быть, и ненужные, но привычные предметы.
Много позже выяснили, что тогда, на набережной, они испытали одно и то же. Потом им пришлось чуть ли не свыкнуться с ощущением внезапно обступавшей их пустоты, но тот вечер запомнился каждому именно потому, что оно, это ощущение, явилось к ним впервые, и если не было столь сильным, как не раз в дальнейшем, зато остро подействовало своей новизной. На виду у прохожих Татти вдруг метнулась к Клеффу и, крепко взяв его голову в пылающие ладони, быстро взглянула ему в глаза.
— Ты меня не разлюбишь? — спросила она, пытаясь улыбнуться.
«Конечно, разлюблю», — отвечал обычно каждый из них на подобные вопросы, и они начинали дразнить друг друга. Но тогда Клефф только посмотрел на нее ответным печальным и ласковым взглядом и увидел, что успокоил ее.
Вскоре неподалеку от этой набережной, в переулке, где всегда можно было посидеть на лавочке маленького скверика, зажатого среди старых, столетней давности особнячков, начали строить дом. К тросу, свисающему с шеи гусеничного крана, похожего на жирафу с отрубленными ногами, привязали металлический шар и с размаху стали швырять его, подобно мячу, о стены особнячков. В противоположность резиновому, этот мяч не обладал способностью отскакивать от стен. Скорее стены отскакивали от него и с шорохом опадали, обнажая балки, — так, как опадает от соприкосновения с воздухом истлевшая одежда на мертвом теле, когда раскрывают древнее захоронение: рассыпается в прах и являет миру безжизненные кости.
Татти и Клефф молча смотрели, как ставили забор, огораживая груды щебня и их скверик, где некоторые из лип стояли теперь с надломленными ветвями и ободранной, измятой листвой; как приколачивали фанерный щит с надписью: «Строительство административного здания ведет СУ №…»
Так, одно за другим, начиналась эта длинная цепь исчезновений. Дома, деревья, улицы — большие и малые пространства — выпадали из окружающего. Исчезновения все больше приобретали характер естественного хода событий. Именно так старались воспринимать их Татти и Клефф, чтобы хоть как-то с этим уживаться.
И однако, в происходящем было нечто, чего они никак не могли понять и с чем не могли примириться. Они убедились, что никто, кроме них, не замечает вокруг ничего необычного. Оказалось, что для всех мир каждый раз легко укладывался в новые границы, а то, исчезнувшее, никого не волновало.