Ни Учэн предложил сводить девочку в больницу, но его предложение было всеми встречено в штыки. Кому идти, так это прежде всего тебе самому, сказала Цзинъи. Согласен, мне тоже нужно показаться врачу, но должен заметить (в голосе Ни Учэна слышалось возмущение), что в Китае от психических заболеваний страдает почти треть населения… А как в твоей Европе? Там что, все нормальные? Я так считаю, что там сумасшедших не треть, а две трети, съязвила Цзинъи.
— Великолепно! — воодушевился Ни Учэн. — За десять лет я никогда не слышал от тебя таких умных слов! — В голосе мужа слышалось неподдельное одобрение.
— Плевала я на тебя! — отрезала жена.
Сцена, которую устроила Ни Пин под Новый год, заставила брата глубоко страдать. Только сейчас он по-настоящему понял, как больно могут ранить человека слова и как страшны проклятия. С ними ему пришлось сталкиваться уже потом, когда он стал взрослым и испытал на себе «большую критику». Будучи лингвистом по профессии, он полагал, что его специальность — это особая и узкая область деятельности. Тема его исследований касалась изучения языка разных народов, не исключая при этом бранные слова и всякого рода заклятия. А ведь «большая критика» — это те же «заклятия» — политические заклинания. В них также отражаются разные стороны национальной культуры и национального своеобразия. Они наполнены специфическим «местным» колоритом, суевериями; в них видна задавленность и варварство в сфере половых отношений; в них царит ярко выраженный акьюизм.
Своеобразный ритуал, который установила Ни Пин в доме, словно темной тучей закрыл тот кусочек неба, который сиял над маленьким пекинским двориком. Однако его обитатели безропотно приняли этот ежевечерний ритуал, он вошел в их семейный обычай. Каждый вечер семья, собравшись в западном флигеле, безропотно слушала «урок», который преподавала Ни Пин, и только после этого каждый был волен говорить, что ему заблагорассудится, даже смеяться, пить и есть. Сейчас на Ни Пин уже никто не обращал внимания. Но во время «урока» все должны были хранить молчание, никому не позволялось проявлять ни малейшего легкомыслия или нарушать торжественность момента. Этот ритуал «борьбы против брани и проклятий» еще можно было как-то понять и объяснить его как своеобразную психологическую войну, противоборство разных психологий. Но как понять странное стремление девочки педантично складывать одеяло, на что у Ни Пин уходило минут десять, а то и больше? Зачем надо было складывать его так, чтобы оно непременно имело форму квадрата, подгонять уголок к уголку? Сложенное одеяло становилось вчетверо меньше, Ни Пин было трудно им укрываться. Когда десятилетняя девочка заползала под это маленькое одеяло, все невольно содрогались, понимая, что девочка, скорчившись в три погибели, намеренно обрекала себя на жестокую пытку с какой-то одной ей известной целью. И все же всякий наблюдавший за этой картиной не мог до конца поверить, что девочка делает это осознанно и что без этого она не заснет. Даже многие годы спустя Ни Цзао раздумывал над этой загадкой, но так и не смог ее разгадать. Не раз он пытался получить ответ от самой Ни Пин, однако, стоило ему начать расспрашивать, сестра, метнув в его сторону взгляд, тут же отворачивалась. И от выражения ее лица и от брошенного взгляда язык у него словно прилипал к нёбу.
Со временем ритуал, придуманный Ни Пин, постепенно превратился в однообразную и довольно нудную привычку, ни к чему не обязывающую домашних, совершенно лишенную той атмосферы, которая когда-то внушала всем им благоговейный трепет. «Допросы» и «заклинания» Ни Пин мало-помалу сократились до минимума; что касается одеяла, то девочка уделяла и ему куда меньше внимания, чем прежде. Она уже не так ровно складывала его, не подгоняла его под форму маленького квадрата. Ни Цзао испытывал радость, думая, что это невесть откуда свалившееся на всех бедствие рано или поздно закончится навсегда.