И теперь А. понял, что не только жаркое привлекло его сюда, что игре была замешана Мелитта, и в первую очередь Мелитта. Вчера и сегодня в его памяти происходило что-то странное. После того как утром, слишком ранним утром Мелитта его покинула, она внезапно исчезла из его памяти, он знал о ней, исчезнувшей, знал о смятении первой ночи и сладости второй ночи, знал даже о восторгах и влюбленности, которые развились из поразительно сладостного удивления, и в то же время картина оставалась смазанной: с одной стороны, потому, что трудно иметь четкое представление о ком-нибудь, кого, собственно, узнал только в постели, с другой стороны — и это много важнее, — потому, что здесь не было томления, томления по чужому «я», которому — конечно, воспринятому в мягкой покорности доставалось чудо самораскрытия, и это отсутствие томления делало А. недоверчивым к себе самому: появление Мелитты отдало его во власть дружественной назойливости Церлины, которая его возмущала, — под ее жаждущими отчета вопросами Мелитта превратилась в его слабеющей памяти в некий призрак, и ему даже казалось, что в унижении, которое он вольно или невольно ощущал из-за союза с Церлиной, что в этом унижении виновата девушка; он включил ее в это унижение. И ему не хотелось в изысканном доме баронессы и Хильдегард хотя бы днем вспоминать такую простецкую любовь. Светский прием он использовал, чтобы узаконить забвение и растворить как внешнее, так и внутреннее бытие столь основательно в многомерности и вне измерений, что всякое воспоминание должно было исчезнуть — не было ли поэтому необходимым и естественным искать теперь простое и, скажем прямо, плебейское окружение, чтобы в его несокрушимой трехмерности и приземленности разыскивать и, может быть, снова найти утраченное воспоминание? Как раз нескромные вопросы Церлины, как он теперь понял, пробудили такое решение, такое ожидание.
Однако это было заблуждение. Конечно, в трех измерениях, согласно своей приземленности, простирался зал германских королей, и в трехмерности крестьянских фигур, даже тощих как жердь, не говоря уж о толстопузых, сомневаться не приходилось; головы-шары и животы-шары, призмы тел, кубы задов и руки-трубы наполняли призму помещения, которое возвышалось, вставало на дыбы на световых конусах; и однако же из всех этих трехмерных изображений, именно из-за того, что они так однозначно узнавались как трехмерные, росла их многомерность, и все, кто там сидел, все они транспонировались вместе с их застольями и их торговлей, их криками именно через все это в космически проникающее напряжение: земные крестьянские тела — земными крестьянскими телами они и оставались и все-таки уже не были ими, не смогли бы никогда больше стать, даже тогда не смогли бы, если бы из их здешней безбожной неестественности были возвращены к своему естеству, к работе на земле, склоненной к земле работе за плугом и бороной, к своим заботливым делам в хлеву и к осмотрительности своего богоугодного воскресного отдыха. Зритель изменился и не может более видеть их такими, какими они были раньше, они и сами изменились и не могут воспринимать себя такими, какими были раньше: одно вытекает из другого, и кто хочет вспоминать, должен найти новый способ воспоминаний, тоже изменившихся. А. не помогло бегство сюда, он не нашел здесь Мелитту.