— Я хочу, чтобы вы именно так думали обо мне, особенно если к вам придут призраки, вы должны думать обо мне… вы понимаете, что я не хочу отпускать мою мать в дом убийц и призраков?
Она пьяна, подумал А., пьянее, чем я думал, и он сказал:
— Если вы и дальше будете пить крепкий портвейн, то и здесь увидите призраков, для этого не обязательно ехать в Охотничий домик.
— Молчите об Охотничьем домике… Это дом убийц, дом призраков, я не хочу ничего о нем слышать.
Словно отстраняясь, Хильдегард подняла руку, и рукав кимоно соскользнул вниз, приоткрыв ее; рука была безупречной формы, белая, с узким запястьем, и наверняка ножки, спрятанные в домашние туфли из серебряной парчи, были тоже безупречны. Она была хорошо сложена и красива, но в ней было что-то стародевическое, и напряжение, которое она излучала, не было юным. И таким же немолодым было внезапное требование, высказанное без перехода:
— Но вы могли бы за мной поухаживать.
Мучительная ситуация, думал А., очень мучительная, когда хочется спать; и все-таки надо сказать ей правду:
— Как я могу ухаживать за вами? Вы слишком хороши для меня, чтобы я мог или смел вас любить. Я не осмеливаюсь на такой риск.
— Отлично, не надо любви… с этим я согласна, совершенно согласна. А как обстоит дело с желанием? Разве я и для этого слишком хороша? — Полуприкрытыми глазами, глазами пьяной женщины, смотрела она на него; однако же взгляд из-под приспущенных ресниц был отмечен трезвой холодностью, и голос не утратил своей привычной сухости, то заинтересованной, то равнодушной.
Я ошибался, думал А., она не пьяна, нет, она из тех людей, что не могут опьянеть, как бы ни хотели, зато страдают от морской болезни. Надеюсь, здесь она этим не заболеет. Он отставил свою рюмку.
— Я этому просто не верю: я не верю, что вам желанно желание.
— И все-таки… Я только не хочу быть любимой. — Незаметным движением она слегка распахнула кимоно — оно было зеленовато-голубым, — стали видны кружева ночной рубашки; это было похоже на хорошо выученную игру, тем более что ее движения совершались со странно замедленной угловатостью.
— Да, конечно, вы не хотите быть любимой. Из страха перед любовью вы убиваете и желание. Вы боитесь любого риска.
— Я это убиваю? Я убиваю… — Она смеялась. — Я убиваю это, убиваю его… можно и дальше спрягать, варьировать… мы убиваем его, мы убиваем ее… это кажется мне убийством… Итак, попытка убийства приписана мне?
— Конечно, это убийство. В лучшем случае неосторожное убийство. Если предположить, что у вас найдутся смягчающие обстоятельства.
— Вы не правы, и я не нуждаюсь в ваших смягчающих обстоятельствах, нет, ни в коем случае не нуждаюсь… желание приходит по кровавому следу, а убийство усиливает желание… Мы убиваем даже наше желание, чтобы оно стало сильнее.
Одним глотком она осушила рюмку.
Кровожадный синий чулок — вот она кто, думал А., я хочу спать; я устал как собака. Но он сказал:
— Вы только что с отвращением говорили о доме убийцы…
— Я не хочу слушать о том доме… — Она запустила руки в густые темно-рыжие волосы и закрыла уши; рукава кимоно соскользнули к плечам.
— Что за неожиданное напряжение связано с желанием, если за него отвечает сознание, о, какое чудовищное напряжение связано тогда с возвратом Несуществующего в Существующее, которое человек должен снова и снова искать, если он хочет дышать!
— Вы хотите запретить существование любви, — сказал А., — но, если бы мне было разрешено любить вас, разрешено вами, как судьбой, как мной самим, я прошел бы с вами рука об руку путь из Существующего в Несуществующее и обратно к Существующему…
— К мертвым и снова назад?
— Может быть, — кивнул он, хотя понимал это по-своему.
— Рука об руку с вами в царство мертвых, — рассмеялась она, — а когда мы вернемся в мир, желание станет вечным… Это настоящий договор? Или только обещание?
— Нет, не обещание, это риск.
Она стала серьезной.
— Нам всем нужен провожатый в царство мертвых, в Несуществующее, чтобы достичь Существующего, это так… хотя, — она смерила его холодным и трезвым взглядом, — вы не провожатый.
— Я и не хочу им быть: я робею перед решениями, я робею перед судьбой.
— Зачем же вы говорите тогда о Существующем в Несуществующем? Разве вы не знаете, что речь идет об уничтожении, об убийстве и самоубийстве?
— Может быть, я это знаю, но я не хочу этого знать, — что-то холодом сжало его сердце, ему стало страшно.
Таинственно-мрачное явно доставляло ей удовольствие.