Революции, однако, эти возмущения естества против извращений естества, против призрачности и вопиющей недозволенности, но также и против многообразия убеждений, которое они жаждут выжечь дотла мрачно-свирепым огнем террора и насильственного обращения, революции сами становятся призрачными, ибо всякий террор порождает власть нового обывателя, обывателя от революции, пользующегося плодами революции, виртуозного мастера террора, трижды окаянного осквернителя всякой справедливости; горе нам, горе!
О, революционная справедливость! Обыватель превращает революцию в бесовское подобие революции, в разбой и хуже разбоя, ибо в суррогате этом нет уж и догм, а есть лишь голая власть; и уже не обращением в свою веру она озабочена, насильственным или мирным, — нет, теперь правит одна только окаянность, до поры до времени таящаяся за любым убежденьем, технически безукоризненная машина террора, концентрационный лагерь и лаборатория пыток — дабы посредством возведенного в закон беззакония, посредством возведенной в истину бесовской лжи осуществить почти уже абстрактное всепорабощение, чуждое всему человеческому.
Удел наш недоступен постиженью.
Мы мир вкушаем в колыбели,
мы вкусим мира в смертный час
иль в час пред ним, когда, томясь в темнице,
мы будем ждать призыва на расправу;
ведь пусть небытию мы отданы по праву,
пускай не знаем мы, каким богам молиться, —
все ж одиночество смиреньем полнит нас,
дабы в небытии мы бытие прозрели.
О, дай продлить мне это откровенье!..
И потому, о еще живущий, обнажи главу
и почти память жертв, в том числе и будущих;
человеческие бойни еще не закрылись.
Гляди — концлагеря на всем шаре земном!
Множатся, множатся, под разными именами;
но порождены ли они революцией или контрреволюцией,
фашизмом или антифашизмом —
всегда они форма господства обывателя,
ибо он насаждает рабство и жаждет рабства.
О, слепота наша!
Подступают к границам лагеря лес и поле,
а в домах палачей заливаются канарейки;
над временами года небо весны белопенной,
и раскинулась радуга семицветной надеждой;
о, несовместности эти словно издевка вселенной,
словно вопрос к человеку: доколе? доколе?
в чем ты обманут? что зрят твои вежды?
О, только смертник зряч и незлобив вовеки,
а выстрел в затылок бьет наповал.
Обнажи главу и почти память жертв.
Миг последний в земном. Обрывом берег над морем;
тает ландшафт на глазах, и вздымается за окоемом,
гладь застилая морскую, дымка преображенья.
Ибо вещи стали мерою человека,
и вчерашний день ускользает, прежде чем примет его
на свой борт ладья.
Спустись в гавань;
из вечера в вечер ждут там ладьи, хоть и незримы,
призрачный флот, увозящий земное в закатные страны
ночи, неведомой. О, последний взгляд сквозь века!
Был ли вчерашний день? Или он только дразнит тебя?
Мать ты имел ли? Было ль все то, что когда-то тебя подкрепляло?
Есть ли дорога домой? О, никогда ее нет,
но есть всегда попаданье,
всегда попадаешь в то, что целит в тебя.
И потому не ищи но зри; узри неподвижность потока,
преображенье на самой кромке,
паузы миг между зримым и тем, что незримо,
миг растворенья, миг возвращенья вещей,
сотворенных руками,
в лоно творенья,
бессильного на исходе силы. Вон переход — туда…
Спустись в гавань;
вечер коснется мола и притихшего зеркала моря —
взор устреми туда, где должно наступить Вчера
и превратиться в Завтра еще не успев наступить.
Последний ландшафт в земном — но и огромней,
чем все твое знанье; напряги свое зренье
в миг последний,
дабы приблизилось к знанью оно твоему, еще до заката.