Он поблагодарил. Он хотел бы попросить только глоток воды и показал на водопроводный кран, который нельзя было открыть без ключа и который был снабжен призывом экономить воду.
— Здесь, на верхних этажах, вода плохая, — сказала она, — теплая.
Снова разочарование, но и это разочарование было так разбавлено воздухом, стало таким легким благодаря воздуху, продувавшему сейчас коридор из всех открытых окон все сильнее и ощутимее, так растекалось в пространстве, которое втекало в окна со стороны гор и снова вытекало назад, подхватывая своим дыханием и того, кто дышал, что даже жажда прошла, как будто она появилась слишком рано, как будто еще не было права на жажду. И когда Мелитта вскоре вернулась с ключом и с кружкой — это была пивная кружка — и, открыв кран, стала спускать шипящую струю воды, чтобы она немного охладилась, он удержал ее, указав на табличку, сделал только несколько глотков, да и то лишь чтобы ее не обидеть. Но когда уже хотел проститься, он снова чуть заколебался, может быть, потому, что груз разочарований все же стал весомым, а может быть, потому, что он все-таки чего-то ждал. Ему хотелось еще раз попросить разрешения подняться наверх, но это выглядело бы так, словно он не поверил ее словам, поэтому он только сказал:
— Я не люблю возвращаться той же дорогой.
Она подумала секунду, а потом ответила:
— Придется вам, господин Андреас, спуститься на второй этаж или, вернее, на лестничную площадку между первым и вторым этажами. А там попытайтесь позвонить в дверь напротив лестницы. Насколько я помню, это номер девять. Если вам откроют, вы попадете в магазин господина Целльхофера, торгующего кожей, а оттуда легко выберетесь на улицу. Я знаю это, потому что дедушка покупает там кожу для обуви и часто мне говорит, как ему удобно пользоваться этим ходом, вместо того чтобы идти скучным путем по переулку.
— Я вам очень благодарен, Мелитта, — сказал он, и то, что он назвал ее по имени, было и благодарностью, и бегством одновременно — ведь он уже стоял на ступенях лестницы и, не оборачиваясь больше, так, будто его что-то гнало, понесся большими прыжками вниз, замечая, однако, в некоторых местах на старой стене непристойные рисунки, сделанные будто бы детской рукой. Но это только ускоряло его бег. Уже сгущались тени, а ему нужно было попасть в свою контору.
Он несся по лестнице сломя голову и чуть не проскочил мимо второго этажа, ему даже пришлось, когда он заметил это, уцепиться за перила, чтобы остановиться и оглядеть ряд дверей. Да, напротив лестницы действительно находилась дверь под номером 9, и он позвонил. Звонить пришлось долго, пока не послышались шаги. Кто-то, очевидно, из прислуги высунул голову в дверь и спросил:
— Почему вы с черного хода? Вы из этого дома?
— Да, — соврал Андреас, хотя это даже и не было ложью в полном смысле слова, — мы обычно покупаем у вас кожу для обуви.
Ему открыли и дали войти. Тут Андреас увидел устройство квартиры, в какой жила наверху Мелитта, потому что квартиры в доме, как это часто бывает, на всех этажах были одинаковы. Первое помещение, в которое он вошел, соответствовало кухне, затем он попал в следующее, как и кухня выходившее в коридор, потом, свернув направо, — в две большие, вытянутые вглубь комнаты; их окна выходили в другой двор, а может быть, на улицу — определить было невозможно, потому что ставни были закрыты, всюду было темно и стоял едкий, противный запах дубильных веществ. Даже трудно было себе представить, что подобные комнаты у Мелитты наверху, наверное, были светлы и полны воздуха. Правда, воспоминание об этом сразу померкло — ведь здесь все без малейшего просвета было увешано высушенными шкурами и кожами в таком количестве, что Тускло-желтые лампочки, которые, по правде говоря, давно уже пора было сменить, почти совсем закрыты были товаром. Они вышли в узкий проход, на стене которого неумелой рукой было написано «выключайте свет», и попали в новое помещение, тоже увешанное кожами.
— Мы, видимо, в пристройке, — сказал Андреас, но работник в коричневой холщовой куртке и зеленом фартуке лишь отчужденно пожал плечами, словно не понял вопроса, повернул выключатель, сказал «осторожно» и повел его к какой-то пожарной лестнице, по которой они с предосторожностями спустились. Но и тут они еще отнюдь не достигли самого магазина, а оказались в новом складском помещении, вероятно как раз в том, где замурованы окна, потому что, насколько можно было определить в темноте, оно было довольно длинным, по крайней мере казалось, что следующая лампочка, скрытая шкурами, очень далеко. Было холодно, как ночью, и резкий запах всей этой кожи, конечно, мешал осам гнездиться здесь ночной покой после дневных страхов; Андреас устал и хотел присесть на один из стояков, предназначенных для выделки кожи. Но так как его провожатый не обратил на это никакого внимания и уверенно шагал вперед, выключая по дороге свет на опорах, он рисковал остаться один в темноте склада с мышами, если бы уступил желанию отдохнуть, и, кто знает, нашел ли бы он тогда выход отсюда — ведь даже искать ощупью выключатели на опорах было трудным делом для человека, оказавшегося здесь впервые. Лишь на минутку он присел на стояк — собственно, только потому, что еще никогда не сидел на таком сооружении и не хотел оставлять позади себя ничего неизведанного, — а потом поспешил за своим провожатым. Тот отодвинул тяжелую железную дверь, и вот наконец действительно окончился путь, который и так уже был столь долог, что непонятно, как работник смог прийти на звонки Андреаса за сравнительно короткое время, — мимо стеклянной перегородки, из-за которой раздавалось неуверенное щелканье пишущей машинки, они прошли в магазин господина Целльхофера. Здесь, правда, обнаружилось, что работник на самом деле никакой не работник, а торговец, потому что, каким бы ворчливым и недовольным он ни был до этого в роли провожатого, в магазине он живо натянул на лицо подкупающую улыбку торговца и услужливо спросил Андреаса: