— Так ты хочешь увидеть его еще сегодня?
Мелитта кивнула.
— Я тебя оставлю здесь до ужина… Нашей барышне это вряд ли понравится, — она весьма злорадно хихикает, — но она все равно приглашена на вечер, а если сюда придет госпожа баронесса, то это ничего… ты моя родственница… понятно?
Потом они вместе вымыли и вытерли кофейные чашки.
— Ты неплохо управляешься, — похвалила Церлина, небось хотела бы сварить для него кофе…
Мелитта покраснела. Да, конечно, охотно.
— И вообще, — Церлина легонько приподняла подбородок девушки, чтобы повнимательнее рассмотреть лицо, — ты, видит бог, совсем недурна… только вот с эдакой прической я не дам тебе тут расхаживать…
— Почему? Я некрасива?
— Почему, почему… ты никогда не была в кино? Уж там бы ты увидела, как люди выглядят…
— Дедушка не ходит в кино.
— Не приводи меня в отчаяние… разве с дедушкой ходят в кино в твоем возрасте? Ну, ну, не таращь глаза, я не сказала ничего дурного. Идем ко мне в комнату, я причешу тебя, как надо, чтобы ты была сегодня вечером хорошенькой.
В саду перед окном кухни садовник поливает клумбы под вечереющим солнцем, и в сияющей струе вспыхивают то тут, то там радужные искры. Под струей воды трава на мгновенье становится густо-зеленой, а на земле, тоже на мгновенье, появляются и исчезают маленькие лужи, и все это пахнет… и все это пахнет свежестью и прохладой.
— Можно мне будет посидеть с ним там, внизу? — спрашивает Мелитта.
— Почему же нет? Но сейчас мы причешем тебе волосы.
И она ведет Мелитту в просторную комнату для прислуги, прилегающую к кухне — здесь сад тоже смотрит в открытое окно, — сажает ее перед маленьким зеркалом, накрывает ей плечи старомодным, явно принадлежащим баронессе пудермантелем, распускает ей косы и, лаская и изучая, ворошит пальцами волосы:
— У тебя густые волосы… ты могла бы носить их коротко.
— Дедушка этого не любит.
— Опять дедушка… А что думают про это твои другие мужчины?
Мелитта задумывается.
— Мне кажется, я больше никого не знаю.
— Что? Скажи на милость, так сколько же тебе лет?
— Девятнадцать.
— Девятнадцать, девятнадцать, — быстро и привычно, как горничная, подкалывает Церлина волосы, девятнадцать… и ни с кем еще не спала…
Ответа нет. Мелитта, рассматривая себя в зеркало, замечает, как она побледнела. Зачем старуха спрашивает о таких вещах?
Но та с неумолимой жестокостью продолжает:
— Другие девушки проворнее, они начинают раньше, куда раньше… не говоря уж о Церлине в молодости… Но с твоим Андреасом, с ним-то ты будешь спать? Мы скоро кончим, я хочу попробовать, не начесать ли тебе локоны на лоб… бог мой… да что еще случилось?
Из глаз Мелитты хлынул настоящий поток слез, неудержимый и неостановимый. Она закрывает лицо руками.
Церлина, стоя у нее за спиной, целует ее в затылок, гладит по голове и щекам.
— Разве это так плохо, малышка? Боишься, что тебе такое не встретится? Нет, малышка, это всем на роду написано.
Всхлипы становятся громче. Мелитта сидит сжавшись и жестом просит старуху замолчать.
Старуха улыбается:
— Да ладно уж, не плачь… ты же взрослая женщина.
— Был такой чудесный день, а теперь все испорчено, теперь уже никогда больше не будет так чудесно.
На это Церлина резко возражает, и, пока она говорит, ее сгорбленная фигура как бы распрямляется и становится величественной.
— Делай все хорошо, и все будет хорошо. Сделай так, чтобы ему было хорошо, тогда и тебе тоже будет хорошо… Ты для этого рождена, и для этого сама будешь рожать.
В том, что она говорила, звучало нечто невысказанное, невыразимое еще даже и для самой Церлины, и, хотя оно так и осталось невысказанным, все равно было сильнее, чем высказанное, и его сила была ощутима. Церлина вспоминала только то, что знала, она помнила о непосредственной готовности к жизни и готовности к смерти всего земного; священна земная бесконечность, свойственная любому женскому существу, тяжесть и возвышенность посюстороннего в его страшной неизбежности, в его страшной простоте. Об этом размышляла Церлина, и Мелитта чувствовала это вместе с ней и благодаря ей.
— У меня будут дети?
— Конечно, если все будет хорошо, они у тебя будут… Ну вот, теперь твоя прическа в полном порядке.
Девушка смотрит в зеркало на старуху, серьезно, но с улыбкой.
— Никому этого не понять…
— Чего? Прическу? Рождение детей?