Люди прислушались и действительно не услышали ни птичьего щебета, ни ударов клювом по дереву. Когда же они посмотрели на шелковицу, то увидели, что все клевцы сидят на ветках головами к музыканту. Только один клевец чуть отвернулся — то ли на жучка какого засмотрелся, то ли на муравья, — но сидевшая рядом птица стукнула его клювом по голове, он встрепенулся и тут же уставился на Зайца.
«Господи боже! — шлепнула вдруг себя жена Зайца по бедрам. — И они на нас смотрят!.. Когда ж это их восемнадцать штук стало?»
«Кого?» — спросил Заяц.
«Ящерок, — сказала Велика. — Всю весну их считаю, все время три было, а сейчас сосчитала — восемнадцать».
Она стала считать вслух, дошла до семнадцати, сбилась, снова завела: один, два… девять, десять — и дошла до девятнадцати.
«Да где они?» — спрашивал Заяц и обшаривал взглядом Тиков двор. Цыгане тоже вглядывались — все больше в шелковицу и клевцов, но среди птиц никаких ящериц не было видно.
«Да на стене же», — сказала Велика и снова шлепнула себя руками по бедрам; она пересчитала ящерок третий раз, и получилось восемнадцать.
Все посмотрели на дом Тико. Белая стена была как белое полотно, натянутое над зарослями собачьей бузины, и на этом белом полотне, точно приклеенные, расположились восемнадцать ящериц, все носами в одну сторону, к крыше. Посреди этого стада выделялись три большие ящерицы, длиной с локоть. Головы у них были светло-серые, спины и ноги зеленые, на хвостах зеленое постепенно переходило в серое. Остальные ящерицы были сплошь светло-серые. «Ух ты! — сказал Заяц. — А я и не замечал».
Он шагнул через перелаз. Велика пошла за ним, семья кузнеца тоже двинулась к стене. Дети загомонили на своем языке, но Тико крикнул: «Цыц!» — и они замолчали. «Этот, который посередине, — самец, — сказал Заяц, прокладывая себе дорогу среди бузника и крапивы, — а эти две по сторонам — самки. Самки снесли яйца в землю, у ящериц яйца мягкие, как резиновые, детки вылупились, и большие ящерицы вывели их на стену, чтобы поучить лазать. И с окрестностью познакомить. Ящерицы завсегда любят окрестность осматривать, потому и лезут либо на дерево, либо на камень высокий. Как залезут повыше, им далеко видать. Со стены, сверху, они аж не знаю докуда все видят».
Зайцу хотелось рассказать о ящерицах что-нибудь еще, и он начал с их хвостов. Оторвешь у ящерицы хвост, а он продолжает шевелиться у тебя в руке, будто живой, у ящерицы же вырастает новый хвост. Он не успел дополнить свой рассказ примером, потому что жена его перекрестилась, и тут же все ящерицы, словно по команде, отклеились от стены и упали в зеленые заросли. Тико и Заяц кинулись к дому сквозь сплошные заросли бурьяна, лишь кое-где разворошенные детьми. Когда они подбежали к стене, внизу не было ни ящериц, ни следов их, ни норки, в которую они могли бы укрыться.
Оно бы еще ничего, но в эту минуту страшно расшумелись клевцы на шелковице. Они вертелись на ветках, пищали, некоторые взлетали на метр-два и снова садились на дерево, другие били клювами кору, и треск стоял такой, будто сто человек забрались на шелковицу и крутят там кофейные мельницы.
«Вот покажет вам теперь тенец, а то расселись как хозяева», — послышался с улицы женский голос, и Заяц увидел над изгородью черные бокоуши Сусы Тининой.
Она несла убитую сороку — шла привязывать ее под стрехой плетеной житни для кукурузы, чтобы другие сороки пугались и не смели забираться в житню.
«А-а, это ты? — крикнула Велика. — Помнишь, как ты мою курицу придушила, а потом подбросила мне во двор, чтоб я думала, будто она от чумы сдохла!» Суса Тинина, однако, не ответила ей, прислонила к житне грядку от сенного воза и полезла наверх привязывать сороку. Со стрехи свисало много веревочек, потому что Суса Тинина то и дело кого-нибудь убивала и привязывала, отпугивая расхитителей кукурузы. В Тиковом дворе зажужжали большие мухи, привлеченные запахом падали. Спустя мгновение можно было видеть, как Суса Тинина одной рукой привязывает за лапки сороку, а другой отбивается от больших зеленых мух.
То, что Заяц поиграл на окарине, что клевцы смотрели прямо на него и слушали точно как люди, не позволяя никому шелохнуться (один даже получил удар клювом по голове за то, что слушал невнимательно и отвлекся лицезрением какой-то букашки), что в то же время восемнадцать ящериц выползли на стену — три большие, взрослые, остальные маленькие, светло-серые — и что все мгновенно отклеились от стены и прошуршали в зеленых зарослях, словно кто-то просыпал горсть зерна, что в тот же миг клевцы стали ожесточенно молотить клювами шелковицу и бить крыльями, что в ту же секунду появились черные бокоуши Сусы Тининой, которая сказала: «Вот покажет вам теперь тенец!» — все это внесло смятение и страх в души людей. Велика снова перекрестилась и сказала про себя: «Упокой, господи, душу Петуньи». Тико спросил Зайца: «Правда?», а Заяц ответил: «Бабьи выдумки!» Стриженые цыганята таращили свои блестящие глаза, ничего не понимая, но если бы кто всмотрелся в глянец этих глаз, то увидел бы, как что-то там искрится, словно по глазам пробегает страх и из-под ног его летят светлые искры.