Все клевцы вылетели из отверстий и закружились над шелковицей. «Разрази его господь, муженька моего, ведь это от его огнива искры!» — подумала Велика, повернулась — и прямиком к опекуну Истрати. Войдя в дом, она тут же увидела Зайца, он что-то рассказывал мужчинам, и руками — вдвое больше, чем языком. Все вокруг смеялись. «До чего ж красив, разрази его господь!» — подумала Велика и спокойно отправилась домой. Заяц страшно ей нравился, хотя она никогда ему этого не говорила, ведь, скажи ему такое, он тут же распустит хвост и начнет заглядываться на чужих жен. А так, пока она ничего не говорит, он не будет знать, как он хорош собой, будет ходить с Трифоном гонять для него зайцев, будет ломать трут, таскать песчаник с реки, по два дня ковать огниво с кузнецом, вбивать колья для бобов, истреблять бешеных собак или подолгу сидеть на корточках у известковых печей, глядя, как камень превращается в известь. «Пускай лучше у известковых печей сидит, — думала Велика, — чем рассиживаться у какой-нибудь Сусы Тининой. Суса Тинина только и высматривает, не идет ли по улице мужик, тут же ее бокоуши над изгородью показываются».
А Заяц в это время рассказывал мужикам, как смотрел у землемеров в теодолит и как все бабы там получались вверх ногами, однако же юбки у них не падали. Истрати созвал на ягненка много мужиков, здесь был и другой опекун, Зарко Маринков, и Паунец со своей волынкой, и Васо Серб, и Петр Сусов, который не пил, не курил, не ругался матом, но любил поесть; он ел, слушал, улыбался и временами чихал. Мужиков было много, и много было рассказано историй. Васо Серб рассказал, как он был главным поваром у сербского короля Милана и как жарили на шампурах триста волов, потом рассказал про черногорку, а Паунец рассказал, как германцы резали его волынки, надеясь найти в них какой-нибудь механизм, трое опекунов вспомнили Петунью, а Зарко Маринков напомнил о кошке, которая через него перескочила, потому что как раз тогда решила перетаскивать котят в сарай. Потом играли — Паунец на волынке, Заяц на окарине. «Где-то теперь Петунья играет?» — сказал Заяц и принялся рассказывать, как они строили сушильню для слив в монастыре и как кладка развалилась, потому что игумен зарезал не барана, как было уговорено, а больную овцу, ну и они кладку сляпали шаляй-валяй.
Уже заходило солнце, когда мужчины вышли на волю проветриться. Головы у всех дымились от вина, только голова Петра Сусова не дымилась. «Клевцы, клевцы! — закричал Заяц и показал рукой на небо. — Глядите, чего вытворяют!»
Солнце только что закатилось, птицы летели высоко в небе и казались огненными и нереальными, потому что высоко вверху солнечные лучи еще не погасли и освещали их последним бронзовым светом дня. Пестрое облако сжималось и разжималось, вытягивалось в одну линию, потом эта линия изгибалась, пока ее концы не соединялись, образуя огненный круг. Как только получался круг, несколько птиц отрывались от него, круг превращался в букву, в число, в знак препинания, внезапно приобретал форму серпа или вдруг врезался в бледнеющее небо, словно журавлиный клин. Все это птицы проделывали бесшумно, высоко в небе, и все их видели. И Тико-кузнец смотрел на небо вместе со всем своим семейством и постанывал: «Ой-ей! Ой-ей!», и Велика смотрела вверх, не замечая, что две сороки сидят на изгороди и прислушиваются, не произнесет ли она что-нибудь вслух. А она произносила довольно много, и это были главным образом восклицания. И Суса Тинина смотрела вверх, обратив к небу свои черные бокоуши. Все другие птицы сидели на земле или на деревьях, ни одна не летала над деревней. А клевцы, словно почувствовав, что вся деревня наблюдает за ними, все ускоряли и ускоряли свою небывалую игру и все больше фигур, одна другой причудливее, рисовали в небе.
Азбука ли это была, таинственные знаки или просто игра? Может быть, посредством этой игры в закатном небе они кому-то сообщали что-то, известное только им?.. Толкования были разные, каждый сам пытался отгадать, что же чертят и рисуют птицы. «Словно волынку надувают», — сказал Паунец. Женщины считали, что это орудует тенец, который пытался ночью унести трубу. Суса Тинина смотрела и время от времени крестилась, больше всего опасаясь, как бы клевцы не обрушились на ее житню с кукурузой. Зайцу рисунки в небе напоминали его письмо к брату жены, посланное в Детройт, Соединенные Штаты Америки. Ну прямо точь-в-точь таким было его письмо, те же закорючки, черточки, буквы, только вот знаков препинания у него было побольше, но он надеялся, что, пока не стемнело, клевцы успеют нарисовать еще знаки препинания: он до такой степени увлекся, что даже стал из отдельных фигур составлять слова, и мог поклясться, что нарисован серп, похожий на знак вопроса, потом клевцы написали на небе два песо, точно так же, как Заяц выписывал два песо буквами в своем письме. Потом клевцы закружились и написали наверху слово «жаворонок». «Это, верно, из первого письма, — подумал Заяц, — я ведь писал Славейко про бешеную собаку, что она где-то нашла и съела дохлого жаворонка, потому и взбесилась».