Есть у меня толстая цепь, телегу на спуске притормаживать, посадил я собаку на эту цепь возле сарая. Народ топчется, глазеет, Иван Гаврилов тоже топчется, все слова у него в горле застряли. День собака сидит, ночь сидит, не ест, не пьет. Глядит перед собой на снег, ждет, должно, когда оттудова крот вылезет. Один и вправду вылез, сунулся туда-сюда, распластался перед ней на спине и тоже застыл. Народ назад попятился, и по одному, по одному давай расходиться. От удивления языками прищелкивают, собственным глазам не верят. На другое утро глядь — у сарая обрывок цепи валяется, будто ножом перерезанный. А следов на снегу никаких не видать, ни собачьих ни человечьих, будто цепь перерезали и собаку унесли по воздуху… Йе, йе! — прикрикнул Сусо на коров. — Куда в сено полезли, чертовы твари!» — и, легко подпрыгнув, метнул стрекалом в стадо, обступившее копну сена.
Днем я многих порасспросил об этой собаке, в том числе самого Ивана Гаврилова. На его взгляд, собака была хворая, в ней наверняка собачий цепень. Никому прежде такой собаки видеть не доводилось, шерсть длинней овечьей, светло-серая, глаза тоже светло-серые, не злая и не добрая, лежит, молчит, на крота распластанного смотрит. Я был почти уверен, что попавшаяся в капкан собака — это та же самая, что месяц назад появилась перед психоневрологическим диспансером и на троллейбусной остановке возле тумбы с афишами. Фантастическая мысль о внеземном происхождении этой собаки подкреплялась тем, что при ее появлении кроты вылезали из-под земли на снег. Нет на земле такого существа, которое в состоянии выманить крота из его подземного лабиринта и заставить его неподвижно распластаться среди снежной стихии. То ли какой-то неведомый предок посетил крота и только им одним известным кодом вызвал его наверх, то ли собака послана на землю затем, чтобы вытравить наследственную память и дать этому подземному зверьку новую программу?
Все это и сегодня остается для меня загадкой.
Что касается исчезновения собаки, то это объяснить нетрудно. Молодые люди, вызволившие из психоневрологического диспансера человека с серым лицом и серыми глазами, прилетели затем на звездолете сюда, забрали собаку и полетели по своему маршруту дальше, выполняя свою программу. А что они действительно побывали у нас в деревне, тому есть еще одно доказательство, и я прошу у читателя позволения немного задержаться на этом.
На исходе того самого дня, когда Сусо поймал в поле собаку, в одном из деревенских домов девушки собрались на посиделки. Была среди девушек некая Софрона, соседка той, в чьем доме устроили посиделки. Кто вышивал, кто вязал, а Софрона пришла с шерстью и ручной прялкой — спешила наготовить пряжи, чтобы на следующей неделе отослать в покраску.
Вскоре после того, как все собрались, в дверь постучали, хозяйка отворила, в дверях стояли двое парней в спортивных куртках. По словам девушек, парни были молоденькие, но бывалые. «Можно?» — спросили гости, на что хозяйка ответила: «Милости прошу!» Она протянула им веник стряхнуть снег, парни старательно обмели ноги и вошли в горницу. Один из них был голубоглазый и разговорчивый, второй, смуглый, прижимал локтем кожаную сумку. Голубоглазый подсел к Софроне и показал ей плюшевого крота, лапки в стороны раскинуты, будто улететь собирается, мягкая шерстка при свете лампы поблескивает, то черным, то синим отливает. Девушки полюбовались кротом, потом смуглый убрал его в сумку и спросил, не найдется ли у хозяйки винца. Хозяйка вместе со смуглым полезла в подвал (смуглый нес фонарь, посветить), нацедили вина, все — и девушки и парни — выпили, в особенности парни, очень уж им вино пришлось по вкусу. Парни были бывалые, бойкие, девушкам приглянулись, каждой хотелось их приворожить. Каждая норовила смеяться погромче, чтобы привлечь к себе внимание, парни тоже смеялись, и тут Софрона случайно обернулась, да так и обмерла…
Обернулась она к голубоглазому, что сидел с ней рядом, он смеялся, и она заметила у него на зубе красную ниточку. «О господи! — чуть было не закричала Софрона. — Мертвяки с того света!»