— Ну, правильно, правильно, — опять закивала Анна Николаевна.
— А вечером я и ему дозвонилась. У нас все удобства, телефон в комнате. И тут он сам подошел. Хотелось мне его отругать как подобает…
Анна Николаевна протестующе замахала руками.
— Нет, я ничего такого не сказала, только напомнила: «Мать-то у вас одна, а внимания от вас не видит. Потом хватитесь, да поздно будет». А он говорит: «Я обязательно приду». А еще сказал: «Передайте матери, если кто будет ее навещать, пусть приглядывается».
— Это кто же будет навещать? — с тревогой спросила Анна Николаевна.
— Так сказал без всякого объяснения. Я говорю: и жена пусть приходит. Все-таки женщина, уход какой-нибудь окажет. А он ответил: «В этом деле у меня еще полная неизвестность».
— Уж чего там неизвестность. В моей комнате живут с цыганкой-то.
— Может, не регистрировались еще.
— Это конечно. А все равно…
— Вам она не нравится? — тихо спросила Галя.
— Уж чего там нравиться… Цыганка, она и есть цыганка. Но по мне, хоть бы один конец. Знать бы, к кому приноравливаться. Леночка была. Тихая женщина, ничего. «Ты, говорит, не очень привыкай». Теперь — цыганка.
— Национальность не причина, — сказал Наташин папа, — и среди цыган могут быть хорошие люди.
Тут нечего было возразить. Как-то торопливо, бочком, в палату вошла Варвара Петровна, пошарила у себя в тумбочке и снова вышла, улыбаясь лукаво-виноватой улыбкой и прижимая здоровой рукой пакетик, завернутый в газету.
— Куда это она все бегает?
— А в садик. Погода пока позволяет. Со всех отделений там гуляют. Сообразили уже небось на троих.
— Ну, нам пора, — сказал Наташин папа, давая понять, что нарушения и неполадки этих мест его не касаются и он не намерен их пресекать.
— Желаем вам всем здоровья и скорого выздоровления и чтоб вы все в ближайшее время оказались дома, — скороговоркой произнесла свои добрые пожелания Алевтина Ивановна.
— Завтра пораньше приходите, — вопила вслед родителям Наташа, — платье принесите, не форму, голубое…
Леонида не было долго, но Зоя умела ждать. Этому она хорошо научилась. Ждать без нетерпения, заполняя каждую минуту ожидания какой-нибудь мелкой заботой. А время и проходило. Здесь тоже были дела — чуть-чуть передвинуть больную ногу, примоститься поудобней, сообразить, какие вещи ей будут нужны, какие отдать распоряжения по дому, и, наконец, припудрить лицо и подкрасить губы, чтобы выглядеть получше к тому времени, когда муж вернется от профессора.
6
Леонид Сергеевич долго сидел в пустом кабинете, куда его ввела сестра. Кабинет был не из тех привычных полированно-ковровых помещений, где на зеркальном столе только шариковая ручка и ряд разноцветных телефонов.
Здесь стоял обшарпанный письменный стол, и на нем разлохмаченные папки, плохо отточенные карандаши в деревянном стаканчике, старая портативная машинка. В комнате был еще облезлый клеенчатый диван и белесые книжные шкафы — обстановка, словно отодвинувшая Леонида Сергеевича назад лет на двадцать в помещение какого-нибудь окраинного геологического управления.
Он не знал, можно ли здесь курить, хотя на столе стояла пепельница, полная окурков. Несколько раз Леонид Сергеевич доставал пачку сигарет и снова прятал ее в карман пиджака. Он не спал ночь, еще ничего не ел, выбитый из привычной обстановки, воспринимал окружающее с особой остротой. Профессор рисовался ему седовласым внушительным старцем, а вошел человек одного возраста с Леонидом Сергеевичем, и, однако, он торопливо встал, не зная, здороваться ему, представиться или ждать, пока с ним заговорят.
Иван Федорович первым делом подошел к раковине, сполоснул руки и, по привычке не вытирая, а потряхивая пальцами, сел за свой стол. Он посидел несколько секунд, приводя в порядок мысли и зная, что сейчас он вспомнит, кто этот человек и для чего он здесь, потому что без приглашения Ивана Федоровича Шурочка никого в кабинет не впустила бы. Действительно, он вспомнил. На столе лежала история болезни Зои Богатовой, женщины, которая поступила вчера с переломом бедренной кости.
Он с некоторым усилием восстановил впечатление от этой женщины, впечатление, окрашенное тем, что ему сообщила Евгения Михайловна, и с любопытством взглянул на крупного, красивого мужчину, сразу определив его как любителя выпить и бабника. Тут же для него все прояснилось, и человек, сидящий напротив, стал ему неприятен, но не по каким-либо соображениям, морали, а скорее, Иван Федорович почувствовал раздражение, которое вызывает шаловливый ребенок, испортивший ценную вещь и причинивший взрослым лишние хлопоты.