— «Почему, почему»… Диссертации нет. А когда ее писать? В день по три операции, да осмотры, да консультации всякие.
— А я полагала, что он умный человек! В наше время дожить до седых волос в общей квартире! Ну, а вы-то все чего смотрите?
— А мы что можем?
— Прямо как дети! Неужели у вас за все время случая не было, чтобы кто-нибудь из больших людей сюда попал? Ну, из райсовета или, еще лучше, из горсовета? Да не обязательно самый главный, тут лишь бы зацепку иметь.
— Я не знаю. Это, наверное, в мужском отделении. Да Иван Федорович просить не будет.
— И просить не надо. Так, между прочим, сказать, что мог бы хоть сегодня сделать операцию, да не в форме, ночью соседи в общем коридоре скандалили, спать не давали. Всякий сразу поймет.
— Вы гениальная женщина, — сказала Татьяна Викторовна, прикрывая свои лукавые глаза.
Одобрение побудило Тосину свекровь к действию:
— В каком районе он живет? Во Фрунзенском? Кто у меня там, дайте-ка вспомнить… Да я лучше с ним сама поговорю!
Она решительно двинулась к двери, но испуганная Люся преградила ей путь:
— Нельзя ему мешать. Я вас очень прошу, ни в коем случае. Он рассердится…
Тосина свекровь пожала плечами. «Ну, как хотите. Мое дело предложить, а там пеняйте на себя», — говорил ее снисходительно-величавый вид.
— Освободите палату. Пожалуйста, — добавила Люся под взглядом Татьяны Викторовны. Но у дверей не выдержала: — Через пять минут приду температуру мерить, чтоб никого постороннего не было!
Первой поднялась робкая Тосина мама.
— Ничего, сиди, — остановила ее свекровь, но мама застегнула Эрикину курточку, повинуясь больше ритуалу, чем чувству, поцеловала дочь и спросила:
— Выпишут когда? Во вторник? Я уж больше не приду. Колготно мне с ним через всю Москву тащиться.
— Ладно, ладно, — разрешила свекровь, — сами управимся.
Галины подруги стали прощаться.
— Миша из механического тебя проведать хочет. Спрашивал, можно ли?
— И Владик увязывается. Говорит: «Я вполне могу свою кожу предложить, если только Галя не побрезгует». Это он серьезно.
— Между прочим, профессор сказал, что у меня абсолютно ничего видно не будет. Никакого шрама не останется.
Федор Федорович поцеловал ручки Татьяны Викторовны, одну за другой.
— Цветы мои поливаете? Смотрите, вернусь — с вас спрошу!
— Может, подождете меня немного, вместе выйдем? — предложил Виталик Леониду Сергеевичу.
— Нет уж, — сказала Зоя, — знаю я ваши мужские идеи. Тут, говорят, напротив пивной бар есть, так лучше уж подальше от совместного искушения.
Тося и ее свекровь понимающе засмеялись. Леонид Сергеевич, сроду не заглядывавший в подобные заведения, посмотрел на Зою почти с ужасом.
Когда Люся принесла градусники, в палате, кроме Виталика, посетителей не было.
— Все милуетесь, никак не расстанетесь?
— А тебе завидно?
— На что он мне, рыжий, — я рыжих не люблю.
— У меня и черненький был, — победно сказала Тося.
— Оно и видно. Мальчишка как жук.
Это была маленькая женская шпилька, но Тося в долгу не осталась:
— Уж какой есть. У других и того нет.
— А мать у него старая? — спросила Татьяна Викторовна у Люси.
— У Иван Федоровича? Да вроде вас. Только она совсем простая, в платочке ходит.
— В молодости дети очень связывают, — задумчиво сказала Татьяна Викторовна, — под старость, конечно, хорошо, когда они есть…
— О господи, господи… — горестно вдохнула в себя Анна Николаевна.
Обычно, как только приносили градусники, всеми овладевала дремота. Во сне было легко упустить и разбить стеклянную трубочку. Поэтому Зоя стряхивала с себя этот недолгий сон в некотором испуге. И сейчас она открыла глаза, как от толчка. Градусник оказался на месте. Температура всегда было нормальная, но на этот раз Зоя не успела посмотреть на ртутный столбик.
Возле кровати Анны Николаевны, почти рядом с собой, она увидела молодую женщину в зимнем, отделанном мехом пальто, что являлось недопустимым нарушением всех больничных правил. Из-под алого пушистого берета спокойно смотрели угольно-черные глаза.
Разглядывая ее, Зоя не уловила, когда и как в палате появилась еще одна посетительница, тоже в пальто ярко-зеленого цвета и в голубом шелковом платке. Она была постарше, не такая красивая, еще более смуглая. Легкой, неслышной походкой она обошла всю палату, всем улыбаясь и приветливо кивая. Так же непостижимо и незаметно откуда-то возникла третья, облаченная в цигейковую шубу, с непокрытой черной головой и большими зелеными серьгами. Все трое встали возле кровати Анны Николаевны и смотрели на нее с живым, доброжелательным любопытством.