Потом Леонид Сергеевич взял кошелки и так же, ни на кого не глядя, пошел к жене исполнять свой долг.
…Ничего не придумано нового. Точно так в далекие годы он звонил Зое и молча дышал в трубку, набираясь, как потом объяснял, силы и бодрости.
Когда Зоя вошла в палату, Леонид Сергеевич выкладывал продукты на тумбочку. Он уже отдал дань скорби, связанной с пустующей койкой Татьяны Викторовны, но также ощутил, что все вокруг самым естественным образом продолжали свою обыденную жизнь, и понял, что здесь это так и надо.
— А ты уже совсем хорошо ходишь! Зоенька, ну просто молодцом! А ну, пройди, я посмотрю, только не торопись…
Он излучал радость. Зная его лучше всех, Зоя уловила бы фальшь и неискренность. Но их не было. Он не притворялся.
— Вот по этому случаю апельсинные дольки, твои любимые. Творог, буфетчица сказала, очень свежий…
— Все забери обратно, — она не глядела на него, — завтра я вернусь домой.
— Домой? Тебя уже выписывают?
— Выпишут.
— А как с Сережей? Может быть, его не отправлять завтра в школу?
— Прошу тебя, не делай из моего возвращения событие. И никого не оповещай.
Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы он перестал улыбаться. Даже если ему действительно приятно, что она будет дома и прекратятся его ежедневные паломничества в больницу.
В коридор Зоя вышла вместе с ним. Костыли надо было направлять четко, вперед, как бы это ни выглядело со стороны. Леонид Сергеевич почувствовал ее настроение, и у него хватило такта не выражать больше ни одобрения, ни восторга.
Он еще должен был узнать правду:
— Тут подозревали насчет меня какую-то ерунду. И тебе, конечно, сказали.
Она внимательно следила за тем, чтобы правильно ставить ногу.
— Ничего этого не было. И не могло быть. Ну, ступай…
Зоя повернулась слишком резко, едва не вылетел костыль. Она заплакала от досады за свою неловкость. А Леонид стоял посреди коридора, не видя, что он загораживает проход каталке, на которой везут больного. Большой ребенок. Все чувства наружу. Так и не стал мужчиной, твердо шагающим по жизни.
Слезы застилали ей глаза. Зоя отвернулась и прижалась ближе к стене, пропуская санитара. Леонида просто столкнули с дороги. Он хотел снова подойти к жене, но Зоя крикнула сорвавшимся голосом:
— Ну, уйди же!
Тогда Леонид Сергеевич побежал по коридору, растерянный, нелепый с этими неподходящими ему кошелками.
Вход в палату загораживала каталка с новой больной. Санитар никак не мог открыть шпингалет и распахнуть вторую створку.
— Вы его снизу, снизу поддевайте, — учила женщина, сидящая на каталке, — это же простая вещь.
Она попыталась приподняться, но, почувствовав неустойчивость и, вероятно, боль, охнула и закрыла глаза.
Дверь наконец поддалась. Когда Зоя добралась до своей койки, женщина уже лежала. Обе ноги у нее были в белых гипсовых сапожках.
— Это что же за больница — потолок сводчатый, окна небольшие…
— Старинное здание, — отозвалась Галина, — вы раньше здесь никогда не были?
— Сроду в больнице не лежала. Строили мы их, но совсем другие. И потолок протекает. Что они, крышу перекрыть не могут?
Вот так всегда начинается с того, что видишь пятна на потолке.
Женщина вся была какая-то обветренная, запыленная. Трудно определить, сколько ей лет — тридцать пять, пятьдесят?
— Поесть дадут? — спросила она. — Я сегодня пообедать не успела.
Это всем показалось удивительным. В первый день в больнице никто обычно не ел.
Ужин еще не привозили, но еда нашлась и у Зои, и у Галины.
— Конфетку к чаю возьмите, — протянула свою коробку Анна Николаевна. — Где ж это вас так отделало? — первая спросила она.
Обычно люди подробно рассказывали о своих травмах. Женщина ответила неохотно:
— На стройке, где ж еще… Брус на ноги свалился.
— Переломы?
— Кто их знает. Ничего не сказали. А больно.
— Еще бы не больно, — в палату пришла сестра Шура, — почти что всю плюсну раздавило, да на второй трещины наблюдаются.
Она приладила к спинке койки табличку с именем и температурным листком.
— Так что полежите теперь у нас, Клавдия Степановна Трайнина.