С самого утра по коридору и кухне плавал дым и резко пахло паленым волосом. Марья Трофимовна чистила свиные ножки на студень. Лицо у нее не праздничное, суровое, губы поджаты.
Накануне в квартире произошло чрезвычайное происшествие. Танечка постирала чулки и повесила в ванной. Вечером оказалось, что с веревки исчезла самая нужная пара паутинок дымчатого цвета.
— Нет, если б я их специально не приметила, а то, как нарочно, еще и вывернула, думаю — ну вот, на завтра к встрече, — объясняла Танечка.
— Может, Александр Семенович умывался, головой их подцепил и к себе в комнату утащил, — выразил предположение Костя.
Танечка махнула рукой:
— Выдумаешь!
— А у меня так было один раз.
— Да на полу посмотрите как следует! — раздраженно сказала Галя. Она только что пришла и торопливо чистила морковку и свеклу на овощной суп Тимке. — Заставили ванную всяким барахлом, там человек пропадет — не найдешь.
Марья Трофимовна прикрыла жареную картошку, выключила газ и молча пошла в ванную. Там она тщательно осмотрела все углы, пошарила щеткой под ванной, заглянула в бак, куда Танечка складывала грязное белье. Потом она так же молча ушла в свою комнату.
Через несколько минут оттуда раздался пронзительный крик Люськи. В кухне все притихли. Марья Трофимовна принесла свернутые в комочек чулки, бросила на Танечкин стол и дрожащими руками стала снимать со стены моток веревки, которую протягивали по кухне для сушки белья.
— Маша, ты сдурела? — крикнула Танечка.
Будто не слыша, Марья Трофимовна унесла веревку в комнату.
Снова закричала Люська:
— Ой-ой-ой, мамочка, я только надеть, ой, я только разок надеть…
Галя рванулась к соседке. Татьяна ее удержала:
— Не надо. Хуже будет.
— Такую большую девочку… Она же ее изувечит… Костя, пойдемте…
Костя спокойно обсасывал селедочную голову.
— Меня, спасибо, еще не так мать учила. Ничего ей не сделается.
— Конечно, дело не в чулках, — рассуждала Танечка, — я ей свободно могла бы эти чулки подарить. А таким поступкам поблажку нельзя делать. И рано ей еще в паутинках щеголять.
Одна Галя понимала непреодолимое Люськино желание надеть на себя что-нибудь новое, украситься какой-нибудь тряпочкой Почему-то именно в том возрасте, когда этого особенно хочется, когда это просто необходимо, со всех сторон накладываются запреты.
Несколько дней назад Марья Трофимовна купила Люське коричневые полуботинки вместо красненьких лодочек, которые так выпрашивала девочка. И цена была та же самая, а вот не согласилась.
Люська уже не кричала, а жалобно повизгивала. Марья Трофимовна принесла и повесила веревку на место. Ни на кого не глядя, точно все были перед ней виноваты, она занялась своими хозяйственными делами.
Галя ушла кормить Тимку супом. Она боялась сейчас только встречи с Александром Семеновичем. Ей казалось, что она виновата перед ним, хотя он ничего об этом не знал.
Но Тимке не было дела до настроения матери. Каждые три часа он требовал еды, гораздо чаще — сухих штанишек и каждую минуту — внимания.
А встреча с Александром Семеновичем произошла очень просто, в тот же вечер, на кухне. Он грел чайник и слушал Марью Трофимовну. Каменно молчавшая весь вечер, она разговорилась только с ним.
Спокойно, будто отрешенно Александр Семенович смотрел, как Галя моет посуду. То, соглашаясь с Марьей Трофимовной, он покачивал головой, то стоял неподвижно, но глаза его следили за движениями Гали.
— Вот я тебе скажу — кругом баловство, — убежденно доказывала Марья Трофимовна, — мне шашнадцать лет было, я в первый раз в машину села, а Люську из самого роддома домой на такси повезли. Мы как светлого праздника ждали хоть какого кино посмотреть, а им подай каждое воскресенье либо на кино, а то еще на цирк. Уже они одно воскресенье без кина не живут. А то бегут к соседям телевизор смотреть.
— Это же развивает детей, — не удержалась Галя.
— Ладно тебе, развивает, — рассердилась Марья Трофимовна, — а я вот тебе тоже выговор дам, хочешь — обижайся на меня, хочешь — нет. Как сойдутся с Танькой, так один разговор — это такая мода, а это не такая мода. И на каблук мода, и на волос мода, и на юбку мода. А моя дуреха все прислушивается. Чем бы девочке внушать: твоя, мол, мода сейчас — учиться. Что ни надела, то и ладно. Мать старается, кормит вас, поит… А она видишь что намодничала!
Глаза у Марьи Трофимовны покраснели и налились слезами.
Александр Семенович молчал, и Галя снова вмешалась: