Но вдруг из кустов выскочили еще двое ребят примерно того же возраста. Один заломил толстому мальчику руки, другой навалился на ноги. Высвобожденный Левик уселся на живот врага, и Георгий услышал совершенно неожиданные слова:
— Презренный турок! Доколе ты будешь топтать нашу землю?
Удерживая «турка», соратники Левика давали указания:
— По носу его…
— В зубы дай…
Толстый мальчик изо всех сил вертел круглой головой. Георгий вышел из своего укрытия, схватил Левика за шиворот и поставил на ноги. Соратники разбежались. Толстый мальчик сел на землю и беззвучно рыдал, размазывая по лицу слезы.
— За что?
Левик дернулся, но промолчал.
— За что он тебя? — спросил Георгий у толстого мальчика.
В это время сверху, с горы, где в садах укрывались старые дома, раздался тонкий женский голос:
— Валод!.. Валод!..
Мальчишка, всхлипывая, на четвереньках, пополз к кустам и скрылся в зарослях.
— Валод!.. — еще раз донесся призыв.
Георгию стало неприятно сопротивляющееся детское тело. Он ударил Левика. Пока силой тащил домой по лестнице, стукнул его еще несколько раз. Потом он втиснул Левика в ванную, велел встать под холодный душ, а сам ходил по комнате, разворачивая и швыряя на пол уже устаревшие к вечеру газеты.
— Где Эвника? — крикнул он в глубь квартиры и, не получив ответа, гневно повторил: — Где Эвника?
— К соседям пошла. — Мальчик едва выталкивал каждое слово.
Перестала шуметь вода, замедленно, по-воровски щелкнула задвижка. Левик, еще более худой в ярко-желтой майке, боком протиснулся в дверь, чтобы незамеченным уйти в комнату, но Георгий стоял у него на пути:
— Ты понимаешь, что это гнусно — трое против одного?
Левик молчал.
— А что это за лозунги ты провозглашал?
— Это не лозунги, — мрачно ответил он, — это из книги.
— Не знаю, — сказал Георгий, — я не всегда успеваю следить за художественной литературой. О чем эта книга?
— О великом прошлом.
— Я бы на твоем месте больше интересовался великим будущим. А что, книга интересная?
Он подтянул мальчика к себе. Левик слегка упирался. В эту секунду Эвника распахнула дверь.
— Ты не смеешь бить моего ребенка! — крикнула она еще с порога. — Ты не смеешь пальцем его тронуть!..
Она кинулась к Левику и, загораживая, прикрывая его своим телом, вытолкнула в другую комнату. Потом вернулась и встала у стены, вскинув голову. На ее горле напряглись синие вены.
— Я не разрешаю тебе бить моего сына. Что бы он ни сделал.
Она замолчала. Ждала, что скажет Георгий. А он долго не мог ничего ответить.
— Эвника, мы все трое — одна семья…
Она не поняла или не захотела понять:
— Весь двор видел, как ты его избивал.
— А я не отрицаю, — сказал Георгий, — он это заслужил.
— Не тебе судить.
— Мальчик живет в моем доме, и я за него отвечаю.
— Он еще не съел куска твоего хлеба, а уже наглотался твоих побоев.
Разговор был чудовищно нелепый. Невозможный между ними. Георгий не мог слышать от нее слов, разрушающих ее простодушие и мудрость. Он крикнул ей:
— Замолчи. Уйди.
Она широко открыла глаза. Испугалась.
— Я точно так поступил бы с собственным сыном. Неужели нужно было что-то объяснять и оправдываться!
— Ты не можешь относиться к нему как к сыну, — убежденно сказала Эвника.
— Почему? — удивился Георгий.
Она ответила ему коротким презрительным смешком, смысл которого Георгий понял, когда она скрылась за дверью.
Чепуха. Он не думал об отце ребенка. Он не ревновал ее к прошлому. Горечь, гнев, зависть — все это было много лет назад. Переносить эти чувства на живого мальчика — нелепость. Левик был неотделим от Эвники. Не сразу, не вдруг, но он станет сыном Георгия.
А сейчас надо было пойти к Эвнике — убеждать, возмущаться, разбить это дурацкое, немыслимое между ними непонимание.
Но идти не хотелось. Он лег на тахту. Эвника переставила тахту в самый угол. Пусть, но только в углу совершенно нет движения воздуха. Георгий закрыл глаза. Рядом в комнате Эвника непрерывным шепотом говорила со своим сыном. Ее слов Георгий не слышал. Мальчик громко сказал:
— Он меня не бил. — И повторил еще громче: — Не бил он меня.