И вот кончился сезон.
Мардзият стояла у дверей, как всегда молчаливая и спокойная. С ней Нина доработала лето. Мардзият делала свое дело не торопясь, не утруждая себя. Пол мыла при помощи швабры, не добивалась хрустального блеска посуды, не крахмалила полотенец. Не было у Мардзият потребности превращать каждое повседневное дело в творчество. Много раз Нине хотелось вырвать из ее рук тряпку, выскоблить пол до медового цвета, перемыть посуду речным песком, протереть мутные стекла.
Но в тот день, когда Кочетков вместе с Тасей вошли в павильон и сели за столик, Нина вполне оценила свою помощницу.
Тася дважды потребовала, чтоб ей переменили стакан: «Да вы ж мне опять грязный подали…»
Кочетков заявил, что ему недовесили колбасу: «Интеллигенцию здесь развели, понимаешь… Подайте жалобную книгу».
Тогда Мардзият подошла к ним плавным мелким шагом, сказала Кочеткову несколько слов и буквально вывела его. Он шел к двери, подчиняясь движению ее маленькой руки. На Тасю Мардзият даже не взглянула и стакана ей больше не подала.
Она вернулась и встала у стойки с прежним невозмутимо-задумчивым видом.
— Что ты ему сказала? — не выдержала Нина.
— Он знает, — уклончиво ответила Мардзият. — Если я развяжу язык, ему совсем плохо будет.
А потом, когда посетители разошлись, объяснила негромко, не глядя на Нину:
— Если человек немецкий сапог целовал, как собака немцу в рот смотрел, из его рук хлеб жрал, что такому человеку будет?
— Кочетков? — спросила Нина.
— Водку немцам таскал, девчонок приводил, дорогу немцу показывал. Наш дом рядом стоял. Я все видела.
— Судить его надо, — убежденно сказала Нина.
— Судить, — повторила Мардзият, — а у него внуков шесть. Жена горевать будет. У дочери на работе неприятности могут быть. Внуков его задразнят. Не хочу. Устала я, Нина, видеть, как люди плачут.
Отношение к деньгам у Мардзият было особое. Если у человека не хватало на кружку пива одной или двух копеек, она ему пива не отпускала, а как-то нашли на полу под столиком мятую трешницу, так побежала за два километра на базу, шоферов спросить, не потерял ли кто деньги. За квартиру с удовольствием получала с Нины пятнадцать рублей, а Гаянке повесила на шею старинное ожерелье из маленьких золотых чешуек и равнодушно пожала плечами, когда Нина запротестовала против такого дорогого подарка. Гаянка ревела и вернуть ожерелье не соглашалась.
— Это же чи-сто-е золото! — кричала она, рыдая.
Пришлось отдарить Мардзият нарядным бельевым гарнитуром.
Жить с ней было легко. Она не вникала в оттенки Нининых настроений, не проявляла ни заботы, ни чуткости. А ее дом — большая комната с кирпичной печкой и вмазанным окном — был для Нины убежищем и спасением. Здесь она жила как хотела, не улыбаясь, не благодаря. Дети ходили в школу. Дрова распилены и сложены. Картошка недорого куплена у семьи, переехавшей в Пятигорск.
— Перезимуешь, — говорила Алена. — Теперь ты в курортторге свой человек. Они тебе всегда любых продуктов по своей цене выпишут.
Нина в последний раз заперла павильон. Мардзият поплыла в горку к дому, а Нина свернула к поселковому Совету — отдать ключ.
На горы спустились клочковатые облака. В ущелье остро пахло дымком и грушами. Диких груш в лесу уродилось множество. Ребята уже натаскали целый мешок. Теперь у Нины будет время, и они вместе пойдут за грушами, за грибами, за орешками. Она приберет к рукам Гаянку и поймет, что происходит с Артюшей.
— Обездоливаешь ты детей своей гордостью, — осуждала ее Алена, — оторвала ты их от привычной жизни. Ты посмотри на мальчика — совсем переменился. Такой ласковый был, открытый…
Нина понимала ее намеки, но не могла отослать Артюшу к Георгию. Она не хотела думать, что ему там будет лучше, особенно теперь, после смерти бабушки Заруи. Артюша был ее ребенком. Целый год она проносила его, двухлетнего, на руках, когда на неправильно сросшиеся косточки врачи наложили особые шины. Он ей достался труднее, чем дочь. Он был ей ближе добротой, отзывчивостью, незащищенностью. Дети должны быть около матери, даже если им пришлось уехать из хорошей квартиры в простую хату; с подвесным умывальником!
А Георгий в одном из писем попросил, чтоб она писала ему до востребования. Что за жизнь там у него?..
Байрамуков диктовал машинистке.
— Иди, иди, — крикнул он Нине, — я слышал, большая недостача у тебя. Плохо твое дело.