— А кофе есть?
— Только немолотый…
Левик сбивал яйца, для омлета, а Георгий молол кофе в старенькой мельнице, которая уже стерлась и крушила зерна медленно и крупно.
— А между прочим, почему ты не в школе? — спросил Георгий.
— Вы пока никому не говорите, — Левик домывал сковородку, — я ушел из школы. У меня уже по двум предметам прочные двойки. Лучше я больше не пойду…
— Из-за двоек?
— Вообще. Я не могу десять лет болтаться в школе. Это очень много. Выходит, четверть жизни. Не стоит.
— С тобой не соскучишься, — сказал Георгий. — И давно ты не ходишь в школу?
— Третий день. Только никому не говорите.
«Никому» — означало Эвнике.
— А как насчет вечерней?
— Нет. Лучше техникум.
В этом мальчишке было что-то настоящее.
— Техникум дает специальность. А что в вечерней? Та же художественная литература, образы эти, стишки… Мне это не нужно. Я это не люблю.
Он поставил сковородку на стол, придвинул Георгию хлеб, достал вилку.
— Ты литературу просто не знаешь.
— И не хочу я ее знать, — сказал Левик. — Вы астрономию знаете? Нет? И не хотите знать, правда? На черта она вам!
— Ну, это ты совсем уж заврался. А что ты, собственно, хочешь от жизни?
— Я хочу жизнь увидеть… Я хочу куда-нибудь ездить или работать… Я океан хочу увидеть…
Обычное мальчишеское. И с Георгием это было. Но в одиночку мальчик с этим не справится.
— Работать я тебя устрою в два счета. Но ведь учиться все равно надо.
— Я знаю, вы можете… — заторопился Левик.
— Ну вот что, — сказал Георгий, — для начала ты все-таки пойдешь в школу. Я тебе записку напишу насчет двух пропущенных дней. Ведь так, налетом, ничего в жизни не делается. Но я тебе обещаю и работу, и море, и вообще познание жизни…
Левик прислушался.
— Хорошо, — быстро прошептал он. — Я сейчас уйду. Только вы ничего не говорите…
В коридоре шлепали туфельки Эвники. На пороге кухни она постояла, точно прислушиваясь к тому, что здесь происходит, потом прошла к окну и примостилась на подоконнике, поджав под себя босую ногу. Левик бесшумно выскользнул из кухни, и почти тут же за ним захлопнулась входная дверь.
Георгий заварил кофе в маленьком медном сосуде — джзве и налил себе полный стакан напитка, «отгоняющего сон и вселяющего бодрость», как сказано в древней рукописи.
Он знал, что Эвника, которая будто безучастно смотрела во двор, следит за каждым его движением. Он уже хорошо знал ее короткие взгляды из-под опущенных ресниц, стремительные, все улавливающие.
Она ему нравилась и сейчас — в халате поверх мятой ночной рубашки, в растоптанных шлепанцах на босу ногу. Но все-таки могла бы она приготовить ему ванну, заварить кофе! Наконец, поинтересовалась бы, почему ее сын не пошел в школу…
— Чем ты недовольна? — спросил Георгий. Он не мог сейчас молчать.
Не отрываясь от окна, Эвника передернула плечом:
— Я всем довольна. День одна, ночь одна… Вчера у Самвела двадцатилетие свадьбы было. Три раза звонили, звали нас…
— Ну и пошла бы…
— Думай, о чем говоришь! Я не девчонка — идти одна на кутеж.
— У меня вчера человек погиб.
— Не беспокойся. Суринов сказал, что тебе ничего не будет. Ты не виноват. Мог бы не сидеть там всю ночь.
— Никто меня не обвиняет, — сказал Георгий устало. — Дай мне переодеться. И скажи: где наш холодильник?
— Я его обменяла. Мне дадут новый.
— Кто это меняет старый на новый?
— Новый будет через два месяца. Прямо из магазина.
— Ты просто его продала, — сказал Георгий. — И я не знаю, для чего ты это делаешь. Что тебе приходит в голову?
— Это — мое дело, — сказала Эвника.
— Я еще понимал, когда ты продала ковры, занавески. Но чем тебе помешал холодильник?
— Ты не мужчина, — презрительно сказала Эвника. — Настоящие мужчины не замечают таких вещей. Скоро ты станешь лазить в мои кастрюли.
— Ну, кастрюли у тебя всегда пустые.
Георгий встал. Все равно она не даст ему переодеться. Да и поздно уже. В передней он вытер тряпкой туфли и почистил костюм. Эвника всхлипывала. Нельзя было оставить ее плачущей. Он вернулся, стараясь найти слова утешения. Эвника сидела поникшая, несчастная.
«Ну, чего тебе не хватает?» — хотел спросить Георгий. Но она вскинула на него засиявшие глаза и бросилась ему в руки с той стремительностью, которой он никогда не мог и не хотел противостоять…
А потом, прижимая ее к себе, охваченный дремотой, Георгий со всем соглашался:
— Да, да, да… Делай как знаешь, как хочешь…
Ну, продала ковры, тряпки, скатерти… Пусть! Их покупала Нина. Тут все можно понять. Но была бы хоть чуть терпимее к детям. Чем виноваты дети? Когда-то Георгий думал, что они заберут всех ребят и поедут на каникулы к морю или в горы. Ему казалось естественным попросить Эвнику собрать детям посылку к Ноябрьским праздникам или к Новому году. Сейчас он отказался от этого заблуждения. Тут ничего нельзя было сделать ни логикой, ни убеждением, ни лаской.