— Я понимаю, — порывался сказать Георгий, — я понимаю…
Он хотел прекратить этот разговор, пообещав все, что угодно. Но Арменян, которому все это тоже было явно не по душе, считал своим долгом довести дело до конца:
— Отношения надо оформить, Георгий. Ты ставишь в ложное положение и прежнюю и новую семью. Я представляю себе, как неприятно проходить через все эти инстанции. Суд, то, се… Хорошо, что в газете больше не публикуем. Но что делать? Я тебе дружески советую — оформи. Сейчас у твоей фактической жены никаких прав. Случись с тобой что-нибудь, кто она? Ни общественного лица, ни имущественного положения. Об этом ты должен подумать.
— Дружно вы меня хороните, — горько сказал Георгий, — и как-то очень согласованно. Неужели моя жена была у тебя? Грандиозно!
— Какое это имеет значение?
— Для тебя, может быть, и не имеет. А для меня имеет.
— Дело не в ней. Знаешь, как народ воспринимает такие вещи? Я не говорю, что ты должен чему-то подчинить свою жизнь…
— В общем, я понял. Надо войти в рамки законности.
— Вот-вот. Ну, а теперь, думаешь, все? — Рубен засмеялся. — Что у вас со строительством комбината? Вы, говорят, его в обход проекта ведете? — пошутил он.
Это начался уже совсем другой, нужный разговор, и хотя Георгию поначалу было трудно обрести прежнюю дружескую независимость, дальше пошло легче. Арменяна не приходилось убеждать, что туфовая облицовка и базальтовый цоколь во всех отношениях лучше бетонных оштукатуренных коробок. В этом деле Георгий мог рассчитывать на поддержку Арменяна.
Доклад, уже готовый, отпечатанный на отличной бумаге, лежал на столе Арменяна и в какой-то степени подкреплял его напутственное обращение:
— А все-таки подумай. Когда я все это сопоставил, у меня и такая мысль мелькнула: а не упустили ли мы где-то тебя, Георгий? Нет ли в этом и нашей вины?
— Очень может быть, — сказал Георгий. — И мне как-то легче думать, что не я один виноват.
Рубен готовно засмеялся, откинулся в кресле и этим завершающим движением дал понять, что разговор, по существу, закончен и Георгий, если хочет, может привести новые доводы в свое оправдание.
Но Георгий не захотел. И прощание вышло сдержанным не по вине секретаря райкома. Он все же лучше многих других выполнил свою нелегкую задачу.
По первым трем пунктам обвинения от Георгия не зависело ничего. Это был подбор фактов, возможный в любое время. Много объектов, большой объем работ, разные люди. Тут и злоупотребления, и неосторожность, и героизм — все имеет место.
А насчет оформления брака… Если бы Рубен знал, что тут не о чем говорить и нечего оформлять! Если б он знал, что Георгий никогда не был связан с Ниной никакой бумагой, никакой печатью… Все это казалось необязательным для них, во всяком случае, Нина никогда об этом не упоминала. Гаяна родилась в сельской больнице, они тогда строили очередную ГЭС, и Георгий записал девочку в районном загсе, записал как свое дитя. Его там знал каждый, и все ему улыбались сочувственно, потому что родилась все-таки дочка, а не сын.
Артюшу он тоже не усыновил официально, хотя на этом Нина как раз настаивала. Все не было времени заниматься добыванием бумажек, справок. Так и получилось, что Артюша до сих пор был прописан у бабушки Заруи и унаследовал ее комнату.
«Оформи!» Он мог сделать это сейчас, просто взять Эвнику за руку и повести в первый же загс. И это нужно было сделать для ее спокойствия, для счастья, которое он ей обещал. Нужно пойти к ней и убедить ее в том, что они должны понимать друг друга и что ни при каких обстоятельствах нельзя выносить их отношения на суд людей.
Георгий представил себе Эвнику в кабинете Арменяна, ее разговор с ним и отогнал от себя эту нестерпимую картину.
Он шагал по улице, а Ваче медленно ехал за ним.
Для чего-то пошел на почту. Стоял в очереди у окошка «До востребования», хотя почти наверняка знал, что письма ему нет. Нина писала редко. Когда ему дали тоненький, невесомый конверт, он вскрыл его тут же, не отходя от окна.
Письмо было обычное: работает, дети в восторге от новой квартиры. Без конца все оборудуют, украшают. Гаяна совершенно освоилась. Классная руководительница у нее, к сожалению, молоденькая, неопытная, и Гаяна берет над ней верх. Наконец полюбила читать. Бегает в библиотеку. Артюша выправил отметки.
«Раньше я удивлялась, — писала Нина, — что ты ему не ответил. Он рассказал, что в начале учебного года написал тебе два письма. Теперь я думаю, что, вероятно, ты был прав. Все прошло, все улеглось. Так что пусть тебя это не тревожит».