После первого потрясения к отцу Владика стало приходить сознание того, что произошло. Он неотрывно смотрел на угловатые очертания мальчишеского тела на носилках.
— Понять нельзя! Ведь я стадион сейчас строю — огромный, для них же, для молодых. А собственный сын… Чего ему не хватало?
Ксения вкратце передала разговор с матерью Владика.
— Не ожидал от Любы, — сказал он. — Люба женщина добрая.
«Ну конечно, знаешь ты ее!» — подумала Ксения, вспомнив навечно испуганное лицо бабушки и темные бусинки глаз матери Владика.
У подъезда толпились любопытные. Ксения знала, как это мучительно для больного и его близких. Она пошла рядом с носилками, как бы загораживая мальчика. Отец шел с ней вместе, а в проеме дверей стояла закутанная в белый платок мать. Она спустилась на лифте и смотрела издали, как увозили сына.
— Владька! — вдруг громко крикнул мальчишеский голос.
Трое подростков очутились возле носилок.
Владик порывисто дернулся, будто хотел укрыться от всех.
Ксения сказала громко:
— Владик отравился консервами. Через несколько дней он встанет.
Носилки задвинули в машину.
На тротуаре остались трое мальчиков и мужчина.
— Рыбными консервами? — деловито осведомился один мальчик.
Отец Владика вздрогнул. Трое товарищей его сына стояли перед ним. У ребят были строго озабоченные лица.
— Вы учитесь с Владиком? Одноклассники?
Один кивнул. Другой спросил:
— Может, надо что-нибудь сделать? Может, в больницу съездим?
Третий мальчик сказал:
— А он бумагу для газеты обещал. Большой лист.
— Это мою, чертежную, — сказал отец, — я дам.
Они постояли еще немного. Мужчина обхватил ребят за плечи:
— Вы к нам шли, так пойдемте.
Владикина мать наставляла лифтершу:
— Так всем и говори. Рыбные консервы. Своими ведь ушами слышала, что докторша сказала.
Лифтерша молчала. Взглянув на подошедших, сердито сказала:
— Всех лифт не заберет.
Отец Владика прошел мимо жены.
— Нас четверых заберет, — сказал он, — мы не тяжелые. — И пропустил трех мальчишек в кабину.
…Когда машина отъехала, Ксения спросила:
— Что тебя толкнуло на это, Владик?
Он крепче зажмурился.
— Тут твоих домашних нет. Скажи мне все откровенно.
Мальчик судорожно глотнул. Его молчание было тяжелым и горьким. Нужно, чтоб он заговорил.
— Разве так уж тебе плохо жить?
— Стыдно, — вдруг хрипло сказал Владик, — товарищей стыдно! — Он впервые открыл голубые глаза, которые казались особенно светлыми от густых ресниц.
Ксения погладила его спутанные волосы:
— Ты еще только жить начинаешь… Человек должен быть стойким. Мало ли что в семье случается…
Она держала его за руки. Большие руки подростка, еще тонкие в запястье, с круглыми ногтями.
— Я умру? — он тревожно посмотрел на Ксению.
— Нет, теперь не умрешь. А близко к тому было.
Сема, сидевший в головах у больного, рассмеялся:
— Если хочешь знать, ты, как вареная макарона, валился, пока мы тебя откачали.
Владик снова закрыл глаза и нахмурился.
Когда машина, въехав в больничный двор, остановилась у приемного покоя, мальчик тронул руку Ксении и сказал, не открывая глаз:
— Спасибо вам. — И добавил совсем по-детски: — Я больше не буду… — Но тут же стиснул зубы и натянул на голову край одеяла.
4
На подстанции стало светло и уютно. Санитарка Любаша прошлась по всей комнате тряпочками — где сухой, где мокрой. Блестела светленькая клеенка на столе, блестели перемытые кипятком стаканы и кружки. Солнце широкими полосами стояло в комнате, и казалось, что это от него такой сухой, теплый воздух.
Алексей Андреевич за столом просматривал газету. Один в комнате. И хорошо. Ведь еще ничего не сказано, не решено. Он поможет. Он поймет, как ей трудно, и не потребует немедленных решений. Он многое возьмет на себя — такой уверенный, спокойный, твердый.
Ведь они теперь родные…
Нет! Это слово все разбило, Алексей Андреевич не был родным. Родным по-прежнему оставался Вадим, знакомый от пальцев на ногах до двойной макушки. Его Ксения ощущала как самое себя. Боль Вадима была ее болью, его жажда — ее жаждой. Для ее счастья надо было знать, что он здоров, сыт, что у него заштопаны носки.
Алексей Андреевич не был родным. Его даже в мыслях нельзя было назвать: Алеша, Лешенька… Когда в тот вечер, на улице, он взял ее под руку, Ксения от волнения не могла говорить.