Ксении хотелось закричать. Она закрыла глаза:
— Прошу вас, я здорова. Просто не могу. Бывает же так.
— Ну почему бывает? — неодобрительно переспросила Евгения Михайловна. — На все должна быть причина. Заболел человек — ясно. А у вас температура, нормальная, пульс прекрасный. И вдруг — «не могу». Похоже на женскую блажь. А нам с вами это не пристало. Не подобает. И горе случится у человека, так он должен себя пересиливать.
Она стояла над кушеткой и рассуждала, подкрепляя свою речь примерами из прошлого:
— Вот еще не так давно, в эту войну, была у нас врач Турова, Вера Викторовна. Как, бывало, бомбежка, она сейчас ложится на диван. Голову в платок закутает, с места не сдвинешь. У нас самый разгар работы, рук не хватает, а она откровенно заявляет: «Боюсь, не поеду». Взять себя в руки не могла. И уважения не заслуживала.
Из соседней комнаты доносилась музыка телевизора. На тумбочке стрекотал будильник. Каждый звук мешал.
— На ближайший вызов я за вас поеду. А вы встряхнитесь тем временем.
— Я мужа вызвала.
— Ничего. Вадим Дмитрич человек молодой. Он за труд не сочтет. — Она крикнула в окошко своему фельдшеру: — Николай Матвеевич, сейчас мы будем на очереди.
— Не надо, — попросила Ксения. — Я сама.
— Нет уж. Отдохните, соберитесь. По врачу весь персонал равняется. Этого забывать нельзя.
Любила Евгения Михайловна изрекать истины. Но она ни о чем не спросила. Спасибо и на этом. И уехала не в свою очередь, куда-то далеко, за Лихачевку. А ее строгий, назидательный тон, который вначале только раздражал, точно снял напряжение в горле и на сердце. Ксения встала, отряхнула халат, вынула из сумочки расческу, провела несколько раз по легким рассыпающимся волосам. И когда Володя сообщил, что «в шестнадцатом отделении милиции посинел мужчина», Ксения нашла в себе силы улыбнуться:
— Посмотрим, с чего это он у них посинел.
10
В дверях отделения милиции их встретил затянутый в ремни милиционер. Вежливый, как хозяин дома, он, тяжело бухая сапогами, пошел вперед, ежеминутно оборачиваясь к Ксении и предупреждая: «Тут у нас лесенка», «Тут порожек», «Сюда пройдите».
Появился начальник — массивный, крепко сколоченный, в хорошо пригнанной шинели. Все в этом месте было ему под стать — тяжелая дубовая перегородка, разделяющая большую комнату, широкие письменные столы и даже воздух, плотно пахнущий кожаными ремнями.
— Медицина пожаловала. Так, — констатировал начальник и подал всем троим крепкую руку.
Откуда-то пришел еще милиционер со связкой ключей.
Загремели затворы, открылась небольшая комната с решетчатым окном.
На полу раскинулся человек. Он метался, рвал на себе рубашку и тяжело выдыхал воздух:
— Задыхаюсь, помогите, задыхаюсь, умираю…
Милиционеры застыли чуть позади начальника. Оба смотрели серьезно и настороженно.
Ксения подошла к больному. Начальник, точно страхуя ее, тоже шагнул вперед.
Человек заметался еще отчаяннее.
— Тише, тише, — сказала Ксения. — От этих движений вам станет только хуже.
Он заломил над головой руки. Ксения разняла их, нащупала пульс и предостерегающе подняла руку.
Милиционеры втянули животы и превратились в изваяния.
Лежащий человек тоже замер на минутку. Его русые волосы падали на высокий лоб, тонкое красивое лицо судорожно дергалось. Он не был похож ни на вора, ни на хулигана.
— У вас прежде бывали сердечные приступы? — спросила Ксения.
Он забился головой о пол:
— Прежде… О… о… прежде…
Ксения опустилась на колени и вставила в уши концы фонендоскопа:
— Не двигайтесь. Вы себе причиняете только вред. Успокойтесь.
— Доктор, вы понимаете, что вы мне предлагаете? Успокоиться… Мне успокоиться… Здесь, в этой обстановке, больному…
Пришлось Ксении самой расстегнуть ему пиджак, вытянуть рубаху. Тоны сердца были чисты. Легкие здоровые, в бронхах хрипы застарелого курильщика. Слегка увеличена и уплотнена печень.
Арестованный снова заметался, обдирая о цементный пол коричневое драповое пальто. Он проявлял самое бурное отчаяние, не пытаясь ни сдержать, ни обуздать себя. Его вытянутые руки, закинутая голова, стесненное дыхание внезапно поразили Ксению уродливым отражением того, что происходило в ней самой. Ей стало противно.
— Прекратите! — горько сказала она. — Володя, дайте двадцать пять капель «зеленинских».
Больной внезапно сел:
— Мне нужно систематическое лечение в больнице. Что вы со мной делаете? Я буду жаловаться.