До полуночи все было хорошо. Послушные буковки сползали по желобку, выстраивались в строчки. Но линотип был старенький и быстро уставал. Что-то разладилось. Букву «ы» заедало. Райка пошла к механику. И тут же на лестнице у нее вдруг заболел живот. Будто кто-то провел по внутренностям ножом. Она присела на ступеньку. Лицо покрылось холодным потом, затошнило. Потом как-то сразу все прошло.
Рая позвала механика, вернулась в цех и выбросила бутерброды с вчерашними сосисками.
Через полчаса у нее опять закружилась голова. Ей снова стало тошно и больно. Кто-то из девушек спросил:
— Что с тобой, Райка? Как ты побледнела.
Она успела сказать:
— Ой, девочки, я сосисками отравилась…
С долгим, замирающим звоном из нее ушла жизнь. Очнулась она на скамейке, вся облитая водой. Больше не было ни больно, ни тошно. Над ней склонялись испуганные лица. Она засмеялась и села. Зинаида Николаевна настаивала, чтобы Райка полежала. Райка возмутилась:
— Чего это я буду лежать? Мне совсем хорошо.
Девочки сказали:
— Ты хоть для виду полежи. Мы ведь «скорую» вызвали.
— Обрадовались, — рассердилась Райка, — а мне теперь глазами хлопать!
В комнату заглянул выпускающий:
— Поправилась?
— Да ну, Пал Васильич, и что это столько шуму наделали?
— Да, а хлопнулась как, — загалдели девчонки, — побелела вся.
Никто не пошел в буфет, стали закусывать в цехе. И Райке захотелось есть. Зинаида Николаевна объяснила:
— Первый признак, что у тебя все прошло. Раз организм требует питания, значит, он здоров.
Но есть Рая побоялась. Только чаю выпила. Ее беспокоило, что вызвали «скорую». Хоть бы не приехала!
Но «скорая» явилась. Выпускающий ввел в цех докторшу и двух ее помощников. Вид у Павла Васильевича был смущенный, он оправдывался:
— Да вроде уже все прошло…
Девушки вокруг виновато улыбались, а в двери заглядывали курьеры, раклисты, ученики и смеялись. Докторша сердито спросила:
— Кто же все-таки у вас тут больной?
Рая вся покраснела и встала, как на уроке перед учителем.
Парень с остреньким лицом поставил на скамейку большой ящик. Другой, более солидный, строго смотрел на девчат.
— Где здесь можно вымыть руки, а то мы прямо с вызова, — сказала докторша. Она сняла черное пальто и беретик.
Зинаида Николаевна сказала ей вслед:
— Вот это я понимаю, интересная женщина. И лицо, и фигура.
Рае понравилось, что у докторши черные глаза и светлые волосы. Красивая, хотя не очень молодая. Вокруг глаз морщинки. Это Райка разглядела, когда докторша села рядом и стала ее расспрашивать. А что было отвечать? Ну, съела вчерашнюю сосиску, и болел живот. Да, и тошнило тоже. Ногти у докторши без маникюра и короткие. От халата пахнет не то духами, не то лекарством.
Было очень неловко раздеваться при молодых людях. Докторша сдвинула брови и сказала: «Побыстрее». Она за все время ни разу не улыбнулась, по Райка была рада и тому, что она не рассердилась за напрасное беспокойство.
Холодные пальцы помяли Райкин живот.
— Больно? А здесь?
— Нет, — неуверенно ответила Рая.
По правде, было больно, но терпимо. И стыдно лежать с голым животом. Поэтому Райка хотела, чтоб весь этот «цирк» поскорей кончился.
Ей дали выпить лекарства из маленькой баночки, оставили несколько порошков. Докторша надела свой беретик, который ей совсем не шел. Она сказала: «Можете еще немного полежать, а потом идите домой».
Худенький паренек потащил ящик обратно. Докторша ушла, постукивая каблучками.
Больная вскочила с кушетки, застегнула юбку, смахнула со стола порошки.
До линотипа Райка не дошла. Ей стало так больно, что все перевернулось в глазах, в голове снова зазвенело, и она упала в тихую черную яму.
12
«Почему я вернулась?» — спрашивала себя потом Ксения и облегченно переводила дыхание. Если бы она не вернулась или даже вернулась с дороги, через полчаса, эта беленькая девочка умерла бы.
Как часто говорила Евгения Михайловна: «Не торопитесь доверять внешним признакам. Человек жалуется, что у него болит голова, а вы обязаны тщательно выслушать и легкие и сердце…»
Простые, знакомые истины!
Как же можно было поддаться готовой схеме: вчерашняя сосиска, тошнота…
Начальник цеха, провожая, сокрушался:
— Вы уж простите за беспокойство. Напугались мы. Женщина молодая, мало ли…
— Женщина? — удивленно спросил Сема. — А я думал — девчонка!