И звякнул по столу рублем.
— Что, что? — кричит Фира. — Говори, дорогой мой, хорошенький.
А Христо крикнул:
— Бре! Неси вина вперед.
Выпил Христо стакан. Фира против него сидит на табуретке. В глаза смотрит, трет коленки руками, ждет.
— Вот, — сказал Христо и поставил пустой стакан. — Вот, прислал мне из Трапезунда дядя деньги.
— Ой, поставим плиту, Христо, — говорит Фира и к мужу придвинулась. — Довольно мангал этот.
— Бре, — говорит Христо, — плита, плита! Плита — глупости. Я лошадь куплю. Дроги куплю. Бочку поставлю и буду воду возить людям. Хорошую воду. С горы воду темиз-су.
У Фиры слезы в глазах заблестели. Помолодела гречанка.
— А не лучше — рыбой торговать будем?
Христо замахал руками:
— А, скажет баба, что по горшку поленом! Рыбу постом кушают, а воду каждый день пьют.
Купил себе Христо клячу у цыгана, справил бочку на колесах. Два ведра сбоку повесил и лейку жестяную.
— Ну, — сказал Христо жене, — я с ночи буду выезжать и уж до света буду с водой в городе. Еще никто мангал не разводил, а Христо уж будет по улицам в ведро колотить: вода темиз-су!
— Вот какой ты у меня! — говорит жена.
— Э! Бре! Грек не знает, как воду возить?
Ездил Христо в горы к источнику, набирал полбочки воды. А как назад ехать, становился около клада и насыпал в воду золота.
Уже все золото перевез Христо. На один раз только осталось.
Везет Христо в город бочку, тарахтят по мостовой колеса. Ведра звякают, танцует на боку лейка, бьется о бочку, а Христо изо всей силы колотит в ведро, и не слышно, как звенит в воде золото.
Запоздал нынче Христо: дорогой шлея лопнула, завозился Уж солнышко высоко, люди с базара идут, а он только в город въезжает. Мелкий дождик закапал, что слезы. Небо низкое, и скучно в улицах, как в сырой комнате. Люди сгорбились и ходят как больные, укутанные.
Один Христо орет на всю улицу веселым голосом:
— Вода темиз-су! Кому воды?
И бьет в ведро, как цыган в бубен.
«Еще раз — и все золото дома», — думает Христо и заорал во всю глотку:
— Ой, кончаю, кончаю! Подходи, кончаю!
И вдруг видит — идет по панели старый еврей, по уши замотанный вязаным шарфом, и белым веником торчит из ворота борода. Оглянулся еврей на Христо и подошел не спеша:
— Ну, дай напиться, коли хороша вода.
«Принесло его, черта», — подумал Христо, остановил лошадь. А кляча тяжело дышит. По самые оглобли раздувает бока.
— Во что я тебе налью? — говорит Христо.
— Лей! — говорит старик и подставил горсть; сам смотрит на Христо.
Хотел грек оттолкнуть еврея, оглянулся — уж люди смотрят: чего старик из бочки пить просит среди улицы в осенний дождь?
Дернул Христо чоп, и побежала вода на мостовую светлой дугой. Набрал еврей в горсть, отхлебнул.
— Спасибо, — говорит, — хороша вода, — и губами почмокал. — Золотая эта вода! — И опять глянул на Христо.
Ударил Христо по кляче — поломал кнутовище.
— Зарезать черта паршивого, задушить надо гадюку, — сказал Христо.
Пригнал бочку домой и до вечера стерег с крыльца воду с золотом. Все старый черт из головы нейдет. Убить такого — семь грехов простится. Сидит, старая рухлядь, днем в потемках, а ночью читает толстые книги по корявым буквам. А что там каракулями написано? Все там есть, говорят люди. Про все они, проклятые, знают!
Выпил с досады две кварты крымского вина Христо и ночью погнал свою клячу на большую дорогу, прямо к татарскому кладбищу.
Луна уже поздняя была, и темно было дорогой. Грязь липкая клеит колеса. Еле тянет в гору проклятая кляча.
— Рвань ты! Сатана! Анафема!
Вырвал Христо из плетня здоровый прут держидерева, руки об колючки изодрал и стал колотить по лошади:
— Довези ты меня до дому и сдохни, панукла!
Возьмет свое грек, пусть тут Чатырдаг на дороге станет.
Темно. Еле нашел место Христо. Стал копать, рвать землю. Швырял во все стороны.
— Дорвусь, — шепчет Христо, — возьму свое, и пусть тут яма останется. Пусть дураки думают, зачем яма копана.
Хорошо берет лопата, как бритва острая.
Христо стал лопатой нагребать скользкое золото прямо в бочку. Конец уже. Ковырнул впотьмах: и вот она, рука, вот он, кинжал.
— А, — сказал Христо, — ты что на меня кинжалом наставилась? Будет грек турецкого кинжала бояться!
Спрыгнул грек в яму, наступил коленом на руку и стал разжимать пальцы.