Стоят, бывало, молодые господа на перекрестке, глазеют по сторонам, похлопывая себя по губам набалдашниками тоненьких тросточек, а как завидят их издали, тут же присмиреют, расступятся и обязательно кто-нибудь не выдержит, бросит вслух:
— Боже мой, вы посмотрите только на нее — мадонна! До чего хороша!
Маковка слышит все это, ей стыдно и перед людьми и перед матерью, хочется убежать, но нельзя, не смеет, а мать видит ее волнение и, улыбаясь в душе, хмуро поглядывает на щеголей и недовольно ворчит в ухо девушке:
— Хороша, как… я бы сказала кто! Безобразники! Думают, что ежели ты такая, дай, мол, вскружим ей голову! Не слушай ты этих бездельников; не дай бог, западет к сердце их болтовня, франты бесстыжие!
Но, бывало, когда в церкви даже дамы расступаются, пропускают их вперед, восторженно при этом перешептываясь, а какая-нибудь пожилая госпожа подойдет да поцелует Маковку в щеку, спросив, чья она, такая красавица, мать охватывала одновременно и гордость и горечь. На глаза наворачивались слезы, и, глядя на свое родное дитя с любовью и жалостью, она, вздыхая, отвечала:
— Моя, сударыня, моя единственная, только не хвалите вы ее, пожалуйста! Не сглаза я боюсь, а просто ничего в ней нет красивого для нас, для крестьян. Кому нужна она, такая хрупкая, словно барышня; у нас ведь надо работать да детей рожать, нам нужны, уж вы простите меня, вон какие ручищи да ножищи. Это наказание господне, что он нам ее такую сотворил, словно господскую дочь. Если б было на что, я б ее хоть в школу отдала, а так не знаю, что с ней и делать! Не хвалите ее, прошу вас, девчонку только портите, а меня печалите!..
Так и жила Маковка в полном неведении, страшась людей и самое себя. Иногда ей казалось, что она должна уйти из деревни, хоть мать постоянно и запугивала ее рассказами о страшной судьбе таких вот деревенских красавиц, сбежавших в город. В подобные минуты девушка была уверена, что она в самом деле очень красива и что такая красота ценится в городах. А в другое время — и это бывало значительно чаще — Маковка ненавидела себя, терзалась из-за собственного уродства, потому что оно отталкивало от нее людей, среди которых она родилась и выросла. И правда, парни в коло не шалили с нею, как с другими девушками, а подружки считали ее неловкой и странной и никогда не посвящали в свои девичьи тайны.
В конце концов мать примирилась с судьбой. За порядочного крестьянина дочку уж, видать, не выдашь, но, если посылать ее на работы вместе с другими, может, и подцепит хоть какого-нибудь бедняка. А дальше, если уж так суждено, будут мытариться втроем.
Шли годы. Сверстницы Маковки повыходили замуж. И хотя с виду она казалась еще совсем юной, не сегодня-завтра стукнет двадцать, а это, по сути дела, уже взрослая девка, невозможно было и дальше отстранять ее от тяжелого крестьянского труда. И мать решила отправить ее на жатву. Пусть поработает лето на хуторе у Капоша.
Мужчины косили, а женщины вязали снопы, каждая за своим косцом. Маковка знала, что речь идет не только о хлебе на всю зиму, но и о ее чести, о том, выпадет лн ей осенью женское счастье или опять придется сидеть в девках, слушать насмешки да материнские сетования. Она старалась не отставать от других женщин, но в первый же день к полудню силы изменили ей. Слева и справа девушки пели и поддразнивали своих напарников, чтоб те поторапливались, а иначе получат серпом по ноге, Маковка же едва переводила дыхание, не поспевая за кривоногим плечистым батраком, который шел вперед и вперед, равномерно размахивая косой, и ни разу с ранней зари не обернулся. Косари встретили ее недоверчиво, с сомнением меряли ее с ног до головы взглядами, переговаривались друг с другом: «На что она нам, ей и до полудня не дотянуть!» Каждый старался сбагрить ее другому: «Иди за Нецей, он старый, а за мной скоро устанешь!» Женщины даже жаловались хозяину, но тот приказал ее принять и, если устанет, дать ей работу полегче — пусть идет к котлу, чистит картошку да делает клецки. Она же крепилась, не хотела бросать работу раньше срока, старалась изо всех сил, хотя поясницу ломило, колени дрожали и серп казался непомерно тяжелым, словно каменным. Но ближе к полудню, когда от земли и взмокших рубах начал подыматься пар, она все чаще и чаще хваталась за спину и все ниже натягивала платок на глаза, чтобы скрыть слезы и капельки холодного пота на побледневшем лице. Одна из женщин крикнула: