Только за неделю до дня святого Димитрия — их семейного праздника, Душан с отцом и матерью вновь приехал на хутор за провизией. Увидев Мицу, скромно целующую руки его родителям, он в одну минуту простил ей все, а затем, когда она не сумела скрыть волнения, пытаясь поздороваться с ним самым обычным тоном, в нем снова проснулось желание тут же подхватить ее под мышки и закружить вокруг себя.
Работницы трясли решето, приманивая птицу, а господа отбирали лучших кур и цыплят, которых Мица ловила при помощи крестьянских детей. Он не сумел ей ни слова шепнуть, мучился из-за этого и тем сильнее обрадовался, увидев, что в нагруженную всякой снедью хуторскую телегу усаживается и Мица.
Душко торжествовал. И никто, кроме него, не заметил, какой робкой и запуганной почувствовала себя Мица, оказавшись во дворе их городского дома, — как дикая куропатка в руке охотника.
— Ну, слушайся барыню и барина, смотри ничего не испорти из господского добра… учись, как прислуживать, пригодится… — прощался с дочерью Йосим.
— Да езжай с богом, не бойся за нее! Как же, будет она плакать по хутору! Грецкие орехи легче толочь, чем таскать по десять крынок молока да сбивать по десять кило масла. Ты, Мица, смотри на нашу Катику: не столько мешает ложкой, сколько слизывает! Вот и ты станешь такой горе-кухаркой! — подшучивал старик Пакашский.
В тот же вечер начали выносить во двор и чистить всевозможные терки, фигурные ножи, формы для теста, ступки, блюда и прочее. Мица без единого слова брала в руки все, что ей давали, и, присев на корточки, оттирала белым песком.
Молодой барин расхаживал по саду вдоль проволочной сетки, отделявшей дом и цветники от двора и «людской» половины, и поглядывал на усердно трудившуюся Мицу. Он уже не думал ни о каких неудобствах, а только радовался тому, что она здесь и останется еще на целую неделю. И хотя она делала то же самое, что и прочая прислуга, и даже, судя по всему, состояла сейчас в прислугах у кухарки и горничной, он отделял ее от них. В то время как от всех служанок, как ему казалось, на расстоянии несло помоями и кухней, Мица и здесь была для него полевым цветком, мускатным орешком, земляникой.
— Ну как, Мица, справляешься?
— Справляюсь, — прошептала Мица, не поднимая глаз от круглой медной миски для сбивания белков и размазывая большим пальцем узоры по ее блестящей желтой поверхности.
— Да ты все умеешь, как взрослая, дай-ка я посмотрю! — Он нагнулся к ней и шепнул: — А ты рада, что приехала?
Мица ничего не ответила и хотела продолжать начищать миску, но руки у нее задрожали.
— Выйди перед сном к колодцу, мне надо с тобой перемолвиться! Смотри не обмани! На два слова!
Комната Душко была угловой, и ее единственное окно выходило на задний двор. Оттуда он наблюдал за своими голубями и охотничьими собаками. В тот вечер, когда все в доме улеглись спать, он подвернул лампу и сел к окну. Терпеливо и взволнованно, как в засаде, он ждал, пока во дворе кончат работу. Угомонились все только после десяти часов. Во дворе стемнело, замолкли песни. Свет едва пробивался через занавешенные окна комнат, где жила прислуга. Душан открыл окно и свистнул. Оба его охотничьих пса подскочили к сетке и стали поскуливать, просясь к хозяину. Он тихонько вышел и ввел их к себе в комнату, приказав лежать на месте. Потом снова тихо вышел из комнаты и встал у самого столба ограды. Ему показалось, что прошло много времени, пока наконец в людской все стихло и свет погас. Молодой человек дрожал, как от холода; он уже хотел вернуться к себе, как в приоткрытой двери кухни блеснул свет. Дверь скрипнула. Мица с кувшином в руках шла к колодцу.
В ту же минуту он бросился к ней и, нагнав посреди двора, без слов крепко обнял ее. Кровь стучала во всем его теле, словно билось одно большое сердце; он обнимал ее мягкое тело, под его руками слабо шевелились тонкие косточки, она, задыхаясь, говорила только: «Не надо! Не надо!» Он вдруг почувствовал себя невероятно сильным, поднял ее на руки, точно хотел подбросить ввысь и принять на свою грудь, и тут, на весу, прижав ее к себе, стал целовать сначала осторожно, едва касаясь губами, а затем все более страстно и яростно. Она лишь беззвучно всхлипывала, но, когда он зашатался, словно раненый боец, который вот-вот рухнет на землю вместе с поверженным противником, Мица очнулась и кинулась его умолять: