И хоть было это далеко, у черта на куличках, все же и там узнали о революции и о том, что царя убили. Лагерь заволновался. Сразу же начались побеги. Но вскоре выяснилось, что все, кто подался к китайской границе, погибли. Без денег плохо — огромные, непроходимые горы и ниоткуда не жди помощи, а с деньгами еще хуже: грабят и убивают маньчжурские бандиты. Поэтому бежали в Россию. В то лето по трактам и по сибирской «железке» пробиралось множество русских солдат. Главное — иметь деньги, тогда без особого труда в лагере можно было достать документы; а там надевай русскую одежду и, если к тому же знаешь язык и не дрожишь за собственную шкуру, шпарь по этой горемычной Сибири, держась железной дороги — и то подъедешь, то, если пронюхают, соскочишь и прямо по шпалам с недельку прошагаешь — все вперед и вперед, а направление передают из уст в уста — на Ригу. Почему именно на Ригу — никто не знает. Серьезные, немногословные земледельцы, наверное, лучше и глубже понимают друг друга, чем горожане, которым нужно разбираться в целом потоке слов с самыми разными смысловыми оттенками. Молчание нередко говорит больше, чем слова. Знаете, как бывает: замрет масло на раскаленной сковороде, ни всплеска, ни пузырька — сплошная гладкая поверхность, но уже через мгновение нагревшаяся масса заклокочет, и сразу же, брызгая во все стороны, вспыхнет пламенем.
— Ты задумал что-то, Живко, голубчик, — обратился как-то к нему вечером старик среди общего молчания, — мы знаем, о чем ты думаешь. Выбрось это из головы, не изводи себя понапрасну. Во всей России теперича смутное время. А знаешь, до чего велика наша матушка Русь, и где ты, голубчик, и где твой старый дом? Разве живым до него доберешься? А тут что наше, то и твое, здесь у тебя и отец с матерью, и жена, и дети, и все тебе останется: будет в Питере и в Москве царь или нет.
Молчит Раиса, уставилась куда-то под стол и не шевелится. Для него это тяжелей всего было.
— Спасибо вам за вашу любовь, за которую не расплатиться мне с вами ни на том, ни на этом свете, и простите, если в чем виноват. Но совесть говорит мне: у души и тела только одни родители и одно родное село, где человек родился, где вырос, а пахарю должно умереть на своей земле или хотя бы идти туда умирать, а остальное уж в божьей воле, как сама совесть дело божьих рук и божьего слова.
— Живко, сынок, — отвечает добрый старик, — я такой же, однако, православный, как и ты. Поступай, как тебе совесть велит, и пускай нас святая казанская божья матерь накажет, ежели мы потревожим мир души твоей, иди сюда, я перекрещу тебя и поцелую!.. А тебе, дочь моя, Раиса, я так скажу: с нонешнего вечера будь ты для него как единоутробная сестра, душевная и сердешная до тех пор, покамест не явится ему глас господень; знаю, дочка, тяжело тебе, да ведь и ему нелегко.
Вести из России приходили все более черные, паника охватила лагерь. Намело вокруг непроходимые сибирские сугробы, а по всей засыпанной снегом, мглистой земле, словно стаи голодных волков, рассыпались солдаты и пленные, грабители и воры. Раиса осунулась и замерла, как застывший водопад. А в Живко все настойчивей разгоралась тоска по родному дому. И во сне и наяву возникали перед его взором картины родного села, двор и пашня. По целым дням он пропадал из дому, а когда вдруг вдалеке мерещилась знакомая с детства шелковица у дороги или слышался лай Белого и казалось, что вот-вот нес бросится ему под ноги, весело облизывая огромным красным языком свежий белый снег, он приходил в ужас и растирал снегом лоб и виски.
Живко не представлял себе ни расстояния, ни трудностей, которые его с ребенком ожидали в пути. Он только видел, как вносит своего сына на крыльцо родного дома и, подняв вверх, показывает ему землю и межу возле сада: «Смотри, сынок, все это будет твое, Джюры Сечуйского, если бог даст здоровья! Говорят, даже бессловесные твари, угри, например, когда в них пробуждается инстинкт любви и размножения, устремляются со дна далеких рек и речушек на поиски Атлантического океана, старой своей прародины, чтобы там любить, вывести потомство и умереть. И если на пути встретится им перекат, они не повернут назад, а поползут, хоть это и рыбы, по суше, разыскивая дорогу в свое море. Погибнут, но не изменят инстинкту.
— Надо, — только и сказал он старику и, опустив седеющую голову, заплакал.
— Ну что ж, сынок, мы будем молить бога, чтоб добрался ты живым и здоровым и нашел свой дом.