— Спятил!
Удивительное дело — мне было совсем не жаль его. Я зло ухмыльнулся. Вчера он избил дочь, выгнал ее на улицу, а теперь притворяется, словно ничего не случилось… Я думал, что увижу слезы на его глазах, увижу, как дрожит его рука, та самая, которой он рвал волосы на голове своей дочери. Выгнать родное дитя! Ничего страшнее для меня не существовало. Я умер бы на месте, если бы однажды, придя домой позже положенного времени, наткнулся на запертую дверь.
Учитель все листал книги, будто искал забытое в них, очень нужное письмо, а мы переговаривались все громче. На окно сел взъерошенный воробей и стал старательно мыть клювик в свежевыпавшем снеге. Кто-то крикнул: «Воробей!» — и мы дружно прыснули.
— Тихо! — строго призвал нас к порядку учитель и встал. — Сидите тихо и ждите!
Как только дверь за учителем закрылась, Мита вскочил с места, нахмурился, передразнивая учителя, и крикнул:
— Тихо!
Мы захохотали.
Учитель вернулся с тем же самым аппаратом для выкачивания воздуха и металлическим сосудом.
— Недавно я рассказывал вам о воздухе. Теперь вы знаете, что это такое. Сегодня продолжим. Воздух представляет собой смесь. Состоит она из двух частей, все равно как если бы мы смешали дым и пар. Одна составная часть воздуха обладает удушающими свойствами. Называется она водородом, дышать им нельзя. Другая, меньшая часть, которая, собственно, и делает возможной жизнь, называется кислородом. Он участвует в горении, в образовании крови. Однако в воздухе его содержится гораздо меньше, чем водорода. Так божьим промыслом в природе поддерживается равновесие. Ибо хотя чистый кислород и дает более сильное пламя и кровь с его помощью оборачивается быстрее, но пламя это недолговечно, а жизнь, поддерживаемая одним кислородом, была бы короче и безумнее.
Вот перед вами ленивый, неповоротливый жук-рогач. Видите, с каким трудом он ворочает лапками? Есть у него под панцирем и крылья, но ему лень ими пошевелить. А теперь я пущу под колокол, из которого выкачан воздух, чистый кислород, что содержится в этом металлическом сосуде, посажу туда жука, и вы увидите, что с ним произойдет.
И правда, черный жук-рогач с клешнями, как у рака, которому до сих пор тяжко было нести даже собственную украшенную рогами голову, вдруг начал бегать с необычайной быстротой. Он шевелил рогами, прихорашивался, будто внезапно осознал свою красоту. Расправил жилистые крылышки и полетел, ударяясь о гладкие стеклянные стенки, не жалея напрасно растраченных сил, не ощущая боли. Он летал гордо и стремительно, как ночной мотылек; между беспокойно вздрагивающими щупальцами сияли полнотой счастья черные точки его крохотных глаз. Когда он подлетал к самой стенке, слышался высокий звук — видно, это была песня омоложенного жука. Но продолжалось это недолго. Как раз в тот момент, когда крылья жука заискрились и стали переливаться, точно у стрекозы в летний солнечный день, он вдруг обессилел и упал на спину; одно крыло переломилось, лапки сплелись в жестокой судороге. Жук-рогач погиб.
Мы были поражены. Учитель хмуро кивнул головой.
— Вот видите, в обычной атмосфере он мог бы жить еще долго, вялый и малоподвижный, каким его создала природа. Но человеческая рука бросила его в стихию огня, и он моментально сгорел. Разве думал он, довольно взмахивая крылышками, что через мгновение упадет замертво?
Это был последний рассказ Чичи. С тех пор у него редко возникало желание рассказывать, а у нас — слушать. Ему стало трудно говорить, речь его часто прерывали длинные паузы. В классе то и дело раздавалось его старческое покашливание, он подолгу всматривался в зимнюю мглу за окном. Постепенно мы привыкли договариваться еще до того, как он выйдет из класса, где у нас будет война русских с японцами и где мы будем лепить снеговика с дубинкой в руках и трубкой во рту. Учитель раздраженно одергивал нас. Обзывал негодяями, говорил, что мы годимся только в ремесленники, что все сербы лентяи, хвалил трудолюбивых немцев, над которыми мы, болваны, зря потешаемся. Эти речи мы встречали смешками, он злился еще пуще, ругал всех по очереди, но никогда не мог угадать истинного виновника.
— Это не Стева, а Милан! — кричали мы хором.
— Ладно, пусть Милан. Негодяй этакий! Прекрати, а то я тебе ноги переломаю!
Но укротить нас ему было уже не под силу. Встречали его шумом, провожали гомоном и гримасами. Чем сильнее ой раздражался, тем мы становились изобретательнее. Мы вкалывали в парты сломанные перья и звенели ими. Мита притащил в класс мышь, привязал ее на веревочку и спустил на пол, мы же с хохотом гонялись за ней, пытаясь накрыть шапкой. Директор заглядывал в класс и недоуменно качал головой, а старика бросало в дрожь, и, пожимая плечами, он напускался на нас с бранью: