— Еще что, стерва, выдумала! Не надо мне твоей любви! Цыганка должна знать свое место!
Но все же отправил ее домой только на рассвете, заставив взять деньги.
Весной он дал ей сотенную.
— Вот тебе — и с богом! Через две недели приезжает госпожа, чтобы духу твоего здесь больше не было, не то я тебе ноги переломаю.
Гина побледнела и, комкая в руках деньги, попросила дрожащим голосом:
— Возьмите меня в прислуги, очень вас прошу. Госпожа приедут еще слабые после болезни, нервные, а я буду им служить лучше, чем эти ваши мадьярки.
— Я в дела госпожи не вмешиваюсь. Ну, ступай!
Гина пошла к дверям, но, не дойдя, обернулась:
— Так вы не забывайте меня!
— Иди, иди с богом! Некогда мне тут с тобой!
Приехала Иванка. Недели через две после ее возвращения, когда доктор убедился, что жена его в самом деле совершенно здорова и может заниматься домашними делами, все пошло по-прежнему. Муж обращался с ней так же, как и раньше. Для нее это не было неожиданностью. Только жаль было тех дней в начале ее болезни. Ей казалось, что он ничуть не изменился, и она долгое время не замечала многозначительных взглядов своих приятельниц, не понимала их намеков.
Однажды вечером, вернувшись домой, муж застал ее встревоженной.
— Знаешь, ко мне приходила сегодня цыганка, молодая такая, — хотела наняться в прислуги. Держится так, словно и не цыганка вовсе. Смущается и как будто боится чего-то. Я ей говорю, что мне сейчас прислуга не нужна, а она настаивает: возьмите да возьмите. «Буду, говорит, делать самую черную работу». И платы большой не просит, согласна на любые условия, муж, говорит, бросил и она осталась на улице. Одета прилично и опрятно. А когда я сказала ей, что все-таки не возьму, стала ломать руки. Плачет и руки мне целует. «Госпожа, золотая, дорогая, возьмите меня, Христа ради, я вам буду прислуживать, как самому богу!» Я перепугалась до смерти, едва отвязалась от нее. И все утро не могла успокоиться. Все тебя ждала. Рассказала я это прачке, а она сначала засмеялась почему-то, а потом нахмурилась и говорит: «Не пускайте больше в дом цыганку эту паршивую, она, говорит, такая паскуда». Вот уж, глядя на нее, никогда бы не сказала. Что ты, Марко, думаешь? Ты знаешь ее? Зовут ее, кажется, Гиной.
Бикар чуть губу не закусил. К счастью, она рассказывала довольно долго и, когда кончила, он уже овладел собой.
— Ну да, знаю, — отвечал он уверенно, — конечно, знаю. Она у меня работала в имении. А потом натирала тут полы к твоему приезду. Как хочешь. Я бы на твоем месте не стал ее брать. Не люблю, когда в доме болтаются цыгане. И уж если ты решила ее не брать, не разрешай больше досаждать себе.
Этого было достаточно, чтобы Иванка поняла, как нужно поступить, но недостаточно, чтобы она могла успокоиться.
Теперь она невольно стала замечать, что служанки часто оживленно о чем-то шепчутся, но при виде ее сразу замолкают. Она начала задумываться над тем, что значат все эти разговоры приятельниц о верности мужей.
Ее мучили подозрения, но поговорить обо всем с мужем не хватало духу.
И тем больше мучений доставляла ей Гина. Она боялась лишний раз взглянуть в окно, так как была уверена, что непременно увидит ее. Даже в толпе на рыночной площади Иванка ловила ее горящий взгляд, пристальный и в то же время униженный и подобострастный. Встретившись с ней на улице, Гина всегда вежливо здоровалась: «Целую ручки, госпожа!» — а в глазах ее и в голосе чувствовалось ожидание, и это все сильнее тревожило Иванку. Не помогла и гордость: «Ах, боже мой, что мне за дело до какой-то цыганки!»
Наконец Гина как-то окликнула ее на ярмарке:
— Целую ручки, госпожа! Неужели вы так и не возьмете меня? Уже нашли кого-нибудь?
Она стояла перед Иванкой, опустив глаза и комкая в руках белый платок. Лицо ее, хмурое и печальное, выражало вместе с тем какое-то дикое упорство. Жена Бикара побледнела и раздраженно тряхнула головой.
— Что вы мне надоедаете? Я же сказала, что не возьму вас. И вообще я не держу в доме цыганок.
Вся дрожа от волнения, она прибежала домой и, выплакавшись, решила просить мужа избавить ее от этой напасти. Но он вернулся домой поздно, усталый, лег на диван и позвал к себе детей, чтобы раздать купленные на ярмарке подарки, и вся решимость ее исчезла. Она ничего не сказала мужу, и он так и не узнал, что творилось в ее душе и что происходит между ней и Гиной.
Наутро доктор уехал на несколько дней в степь, а жена его получила по почте письмо из города, в измятом конверте, с адресом, написанном каракулями. Она почувствовала, что за этим кроется какая-то грязная история, и сначала хотела порвать письмо, не читая. Но любопытство одержало верх, и она вскрыла конверт. Письмо было в каких-то пятнах и написано с ужасающей безграмотностью. Гласило оно следующее: