Вошли в дом. Пока сестры хлопотали вокруг Мумицы, из другой комнаты донесся голос Матича:
— Попрошу воды!
Мумица вырвалась от сестер.
— Одну минутку… Я сейчас, он любит, когда я сама поливаю ему на руки.
Выхватив у служанки кувшин, она стала весело поливать ему и, в то время как он, хлопая ладонями, разбрызгивал воду, шепнула ему на ухо:
— Веди себя хорошо.
Он засмеялся и звонко чмокнул ее в протянутые для поцелуя губы.
Сестры лишь переглядывались. Если за стеной раздавались его шаги или покашливание, то Мумица обрывала на полуслове разговор и прислушивалась.
— Миливой, тебе что-нибудь нужно?
Достаточно было одного его взгляда, и Мумица тут же покидала сестер и принималась искать то спички, то щетку. Она всегда угадывала, что ему нужно, и — это особенно удивляло сестер — услуживала ему весьма охотно и с видимым удовольствием.
Мумица расспрашивала их обо всем, но слушала как-то невнимательно и рассеянно, до того знакомы были ей все мелочи их однообразной жизни. Куда больше нравилось ей рассказывать самой. Но о чем бы она ни заговорила, всегда как-то само собой получалось, что в центре всех ее рассказов оказывался он, его привычки, так полюбившиеся ей, или его семья, город и контора. Все у нее теперь строго делилось на «наше» и «ваше».
— Сады у нас чудо как хороши, и там есть садовник, который даже и окна украшает цветами — так, забавы ради. А хлеб у нас — ну просто объеденье! Какие-то македонцы выпекают. А мама к гарниру делает совсем особенный соус. Миливой его очень любит. И я теперь так готовлю. И в самом деле получается вкуснее, можете мне поверить. Ха-ха-ха! Вам кажется, что я сильно переменилась? Вовсе нет!
Когда разобрали чемодан, Катарина заметила изменения на некоторых кофточках, которые они ей сшили.
— Зачем ты это сделала? — укоризненно спросила она. Мумица покраснела.
— Знаешь, Миливой не любит низких вырезов на блузках, вот я и пришила этот пластрон и воланы.
— Ах, вот как, значит, он добрался уже и до кофточек, подаренных сестрами?
— Ох, ну ради бога не делайте трагедии из-за пустяков! Уж так и быть, здесь я из любви к вам отпорю их.
Сколь не усердствовали сестры, вернуть прежнюю жизнь не удалось. Правда, Мумица старалась во всем угождать им, но в роль «ребенка» вновь так и не смогла войти. Все, что в глазах сестер было важным и значительным, представлялось ей смешным и наивным.
Тогда сестры ревностно взялись за то, чтобы уничтожить его влияние. Ходили за ними по пятам. Баловали Мумицу и ни на минуту не оставляли их одних; не обращая на него ни малейшего внимания, ласкали ее, как малого ребенка, так что Мумице часто становилось неловко перед мужем. А он уже на третий день заскучал. Бедняга изощрялся в выдумывании всяких глупых предлогов, чтобы увлечь ее одну в свою комнату. Ему было и смешно и досадно оттого, что свою собственную жену приходится вот так похищать и наскоро, по-воровски целовать, словно он был желторотым гимназистом. Даже официальный поцелуй после обеда, перед уходом в читальню, приводил дев в чрезвычайное смущение — они густо краснели и пронзали его уничтожающими взглядами.
А когда Мумица сказала им, что у нее будет ребенок, они сначала окаменели от страха, а потом залились горючими слезами и не могли спокойно смотреть на него. Тотчас же виновник всех их бед был призван к ответу, и на несчастного обрушился поток упреков. Что он сделал с «ребенком», какой смертельной опасности подверг! Теперь он должен беречь ее как зеницу ока, забыть про всякие глупости, запретить ей прислуживать ему, как паше, потому что малейшее напряжение для нее теперь равносильно смерти.
— Эх, да что вы в этом понимаете! — засмеялся он.
— Циник бездушный! — прошипели они ему прямо в лицо.
Теперь сестры вообще не спускали с них глаз. Мумице запретили оказывать ему даже мелкие услуги.
— Не трогай. Пусть сделает сам.
Стоило Матичу за столом взять ее руку или ласково поправить упавшую ей на глаза прядь, как они тут же хмурились и начинали беспокойно ерзать на скрипучих стульях. Стоило супругам на секунду остаться одним, тут же влетали сестры. А если им удавалось незаметно выскользнуть в соседнюю комнату, то сестры превращались в слух, и малейшее шуршанье одежды, тихий хруст суставов или приглушенный смех и шепот, прерываемый поцелуями, заставляли их смертельно бледнеть. И тогда одна из них начинала кашлять или с шумом передвигать стулья.