— Счастливец! Успех, наверное, самое прекрасное, что может быть.
— Только порой его трудно вынести одному.
— В самом деле?
Милош подумал: «Девушка как девушка. Как любая наша поповна».
— В том-то и заключается вся его прелесть: переживать его в одиночестве, да еще про себя посмеиваться над ним.
— У вас, должно быть, сильная воля.
— Может быть… Хотя я и сам не знаю, чего здесь больше — стойкости или простого сопротивления.
— Похоже, что вы не умеете радоваться? Боже мой, как бы я радовалась!
— Нельзя оглядываться назад, если думаешь о новых свершениях.
— Пардон, — неожиданно вступила в разговор Вильма, — позвольте, господин доктор, от всего сердца поздравить вас!
Ока посмотрел на ее лицо и заметил в уголках рта горько-насмешливую складку.
— Спасибо! — И он поцеловал ей руку.
Снова начались танцы.
— Барон Хальм был очень любезен. Он уже полностью осведомлен о моей работе, — сказал Милош после недолгого молчания.
Женщина опять улыбнулась насмешливой, высокомерной улыбкой.
— О, вы безусловно продвигаетесь. С этим я вас тоже поздравляю. Только вперед! — И, делая вид, что поправляет приколотые к поясу цветы, тихо прошептала: — Не теряй головы, Милош, бог есть!
Он притворился, что не слышит, и как ни в чем не бывало продолжал свои равнодушные замечания о присутствующих — все, мол, такие милые, приятные, любезные.
Во время трапезы слуга попросил хозяина выйти. Вернувшись, барон ласково взял Милоша под руку и отвел в сторону.
— Вам телеграмма, дорогой доктор. Я не хотел вас беспокоить, но, кто знает, может быть, что-нибудь срочное.
— Откуда? — спросил Милош.
— Кажется, из заграницы.
Милош вздрогнул и вышел.
Телеграмма была из Раванграда.
«Милану и отцу очень плохо приезжай немедленно
Милош побледнел.
Барон обнял его.
— Несчастье в семье? Жан, рюмку коньяку!
— Да. Спасибо. Будьте добры, попросите сюда господина Брезлмайера и барона Пенца.
Вышли оба патрона Милоша. Вид у них был встревоженный.
— Извините меня, пожалуйста, господа. У меня дома случилось несчастье. Какое, еще не знаю, но, видимо, речь идет о смерти. Надеюсь, вы извините меня и позволите сейчас же уехать. Самое большее через неделю я вернусь и наверстаю упущенное.
— Пожалуйста, не спешите. Можете вернуться и через две недели. Ах, какое несчастье!
В эту минуту к ним подошла Вильма. Она была так напугана, что даже не заметила, что порвала кружевной рукав, зацепившись за пуговицу на мужнином фраке.
— Что случилось?
— Ничего, ничего, дорогая. Вернись, чтоб не тревожить общество! — ответил Пенц, мягко подталкивая ее к двери и не имея времени удивиться поведению жены.
Но Вильма подошла к Милошу почти вплотную.
— Я знаю. У вас что-то случилось.
— Да. Смерть. Я должен сейчас же ехать.
— Что? Вы хотите уехать домой? — И она повернулась к мужу и Брезлмайеру. — Умоляю вас, не пускайте его!
Пенц и Брезлмайер переглянулись.
— Что вы говорите?
— Умоляю вас, не пускайте его! Если он уедет, он никогда больше не вернется.
— Не будь ребенком. Ступай, пожалуйста, в зал… До свидания, господин доктор! Значит, через десять дней мы вас ждем. Что бы ни случилось, крепитесь, ваша жизнь только начинается. И примите мое соболезнование.
Милош стоял бледный и неподвижный. Наконец он встрепенулся, вскинул голову, пожал господам руку и пошел к выходу.
— Не пускайте его, не пускайте! — шептала женщина голосом, в котором слышались и гнев и слезы.
Милош учтиво поклонился и выбежал на улицу.
Он чувствовал, что поездка эта будет для него роковой. Он страшился ее, но не ехать не мог. И, словно боясь самого себя, не хотел ничего предрешать заранее. С необыкновенной поспешностью пошел он домой, уложил чемодан и купил билет. В поезде у него будет предостаточно времени, чтоб привести в порядок свои мысли и чувства. Сейчас не до этого. Там, дома, его ждут несчастные, которым он должен протянуть руку помощи.
Он все делал размеренно и четко, но как-то механически, а когда наконец сел на мягкое сиденье и поезд медленно, откашливаясь, выполз из-под огромного станционного навеса, он закрыл глаза и почувствовал, как по всему его телу от усталости бегут мурашки.
Итак, домой…
Но только он начал думать, как чей-то голос прервал его:
— Пардон, куда едет господин, если не секрет?
Милош открыл глаза. Толстый еврей с массивной золотой цепочкой от часов, пропущенной по обтянувшему его бархатному жилету, насаживал на свою сверкающую лысину шелковую ермолку и, вздыхая как больной, старался поудобнее устроиться на боковом сиденье. Все лицо его расплылось в учтивой улыбке.