На третьей неделе горячка прекратилась. Как только он открывал глаза, он видел добрые, озабоченные лица, которые утешали его своими улыбками. Сноха и тетка не отходили от него ни днем, ни ночью. Стоило ему среди ночи шевельнуть ресницами — они и это слышали, — как сноха, прикорнувшая было в кресле, тотчас вскакивала и делала именно то, чего ему хотелось. Как ей удавалось читать его мысли? Откуда эта большая, смиренная любовь? Неужели любовь к ближнему может быть такой сильной, такой щедрой? Это не корыстолюбие, ибо будь он в больнице, где за большие деньги можно получить хороший уход, разве там бы почувствовали, когда нужно вытащить одеяло из-под замлевшего бедра и положить руку на лоб, когда спросить, когда помолчать, как это чувствуют и делают его домашние. Кого можно считать настоящими женщинами — тех, кто лишает нас сил своими поцелуями, или других, которые нас, изнуренных поцелуями первых, исцеляют своей тихой преданностью?
Блаженная пора выздоровления после тяжелой болезни, когда все тело растворяется в каком-то вялом бессилии и отупении и так приятно лежать, слушать и говорить. Временами Милош ощущал такую радость бытия, что принимался петь и весело насвистывать. К нему вернулись непосредственность восприятий, желаний и фантазии.
Как-то он встретил сноху особенно радостно:
— Садись, садись, брось дела, посиди со мной, я расскажу тебе, какой я знаменитый человек… — сказал он и засмеялся.
Начал Милош громко, горячо, взахлеб, но скоро стих, а после третьей фразы перешел на шепот и, наконец, запыхавшись, замолчал. Но он вовсе не огорчился оттого, что не смог поведать приготовленный в уме рассказ. Все это уже в прошлом, изжито и предано забвению. Он откинул голову, улыбнулся усталой, но довольной улыбкой и прошептал:
— Не могу!
Дурные мысли не задерживались в его голове. Вспомнится ему Мира, он нахмурится и отгонит неприятную мысль, как хозяин сову со своего крова. Однако с каждым днем ему все труднее становилось направлять ход своих мыслей. Он был еще властен над своим воображением, но неприятные ассоциации никак не желали покоряться его воле. Все же прошло немного времени, и Вильма и Мира лежали мертвые на дне его души. Он еще чувствовал боль, но больное место выгородил подобно тому, как пчелы с помощью воска выгораживают забравшуюся в улей змею. Она лежит внутри, словно мумия, не причиняя никакого вреда. Образ Миры навсегда померк в его сознании. Он твердо знал, что не станет ей писать. Зачем? И наконец, по какому праву? Достаточно будет, если он никогда больше не посмотрит на нее. Совершенно достаточно. А может быть, даже и это излишне. И в чем, собственно, она перед ним провинилась?.. Несчастная!..
Весна была в разгаре. Милош заметил это по тени лозы, которую та бросала по утрам на потолок над его постелью. Он внимательно следил за тем, как распускаются и растут листья. Он сосчитал все листья и сколько выступов на каждом листочке. Сосчитал лепные венки на голубом потолке. С одной стороны, их четырнадцать, с другой — четырнадцать с половиной, а с узких сторон десять и девять с половиной. В каждом венке по пять цветов, а в каждом цветке по восемь белых тычинок. Он считал, складывал, делил и наконец пришел к выводу, что через все эти комбинации проходит одно магическое число. Он обнаружил, что цветки только на первый взгляд кажутся одинаковыми, а если вглядеться получше, то видны и различия. Все венки, когда смотришь на них сквозь ресницы, похожи на кошачьи морды. Но среди них есть и хмурые и добродушные.
По дрожанию тени он узнавал силу ветра, а по ее положению — время. У него так обострилось чувство обоняния, что в свежевыстиранных платках он улавливал старые запахи, когда в его комнату входила сноха — он знал, что готовится на кухне, а если в доме бывали посторонние, он безошибочно угадывал, кто это — мужчина или женщина и откуда. Он полюбил тишину, научился понимать ее язык, ее тревоги и волнения. И шум доставлял ему истинное наслаждение. Зашуршит ли перина, когда он повернется, хрустнут ли доски, пробежит ли мышь, начнет расхаживать по столу муха — все эти звуки ласкали его слух и душу. Каждое утро превращалось в праздник! Открывали окно, и в комнату врывался воздух, солнце и душистая пыльца с виноградных гроздьев. А когда однажды в комнату залетела заблудившаяся пчела, у него от счастья выступили слезы. Ее жужжанье он слушал как оркестр; ее освобождение из невольного плена стало важнейшей проблемой дня. Он с ней разговаривал ласково и уважительно — она была вся желтая от цветочной пыльцы, а на ее лапах налип желтый воск.