Теперь уже и друзья приходили проведать его. Слушая их, он постепенно проникался их заботами, радостями и печалями. Все они хорошие люди, и их благополучие действительно превыше всего. Ему льстило, что весь город интересовался его здоровьем, что, когда ему было особенно плохо, сам градоначальник приказал набросать на мостовую побольше соломы, чтоб больного не беспокоило громыхание телег. И когда ему сказали, что выборы инженера отложены до его выздоровления, он был так тронут вниманием сограждан, что тут же обещал принять это место и при этом вовсе не чувствовал, что приносит какую-то жертву. Его даже не задевало, что все вокруг радовались, совершенно искренне полагая, что и для него это большое счастье. Сноха и дети со слезами благодарили его за то, что он жертвует собой ради них, он же, нисколько не кривя душой, уверял их, что это не жертва, а его святой долг и счастье.
Однако сейчас гораздо важнее всех этих решений, давших новое направление его жизни, были этапы его выздоровления: молоко, манная каша, рисовая каша, суп, а первое рагу из цыпленка он вместе со всеми домашними ожидал так, как ждут возвращение победившей армии. В тот день, когда он встал с постели, в доме был такой праздник, какой бывает по случаю первых самостоятельных шагов ребенка. Ему присылали цветы, сласти, а дети получили шоколад. Поддерживаемый под руки, он шатаясь доковылял до дивана. Потом его вывели во двор и усадили на солнышке в плетеное кресло, закутав ноги пледом. Он подставлял лучам ладони и смеялся над их прозрачной кожей, сквозь которую ему виделась алая кровь, бегущая по сосудам. Через несколько дней он уже гулял перед домом, греясь на полуденном солнце.
Однажды он увидел в конце улицы Миру. Его охватило легкое волнение, уже готовое излиться гневом, но, заметив, как она побледнела, когда увидела его из-под широких полей своей соломенной шляпы, проникся к ней самой неподдельной жалостью. Бедняжка, она, видно, потеряла и сон и покой. Неделями бродит она по городу, словно по терниям, и боязливо, с замирающим сердцем вопрошающе взглядывает на людей: «Знают ли они о моем позоре?» Эх, как, должно быть, изболелась ее душа, сколько тревоги в ее взгляде, устремленном на его лицо. Может быть, его взгляд будет для нее роковым. Несчастная, она уже совсем близко.
И Милош с величайшим трудом поднял голову, напряг все свои силы, чтоб придать своим глазам прежнее выражение. Бледная, осунувшаяся девушка медленно шла, понурив голову и глядя на него из-под ресниц. И сначала робко и стыдливо, а потом вое смелее и смелее поднимала на него свои удивленные, расширенные глаза, в которых читалась смутная надежда: «Может быть, он все-таки не знает?»
Милош слабо улыбнулся и снял шляпу.
Мира покраснела, в затуманенных глазах ее блеснуло счастье, и она заспешила дальше.
«Бедняжка, как она, должно быть, страдает! Что мне стоит доставить ей хоть минутную радость?»
Милош выздоровел. Теперь он совершал длительные прогулки по полям и пашням, любуясь красотой равнины, по которой ходят спокойно, зная, куда идут и на что ступают. Все здесь открыто, ясно, честно. Без всякого притворства и обмана. Посеешь и видишь, где взошло. И насколько хватает глаз, все подвластно рукам, силе и уму человека. Даже крохотный полевой цветок прекрасен, — стоит сорвать, и убедишься в скромной красоте и совершенной гармонии его строения.
Он разговаривал с крестьянами и был доволен, когда ему удавалось найти с ними общий язык. Он останавливал тех, с кем учился в начальной школе, обращался к ним на «ты» и пожимал им руки, желая здоровья и благополучия их семьям и от души радуясь их успехам.
Когда его выбрали да пост главного инженера, он был счастлив и с удовольствием слушал комплименты своих сограждан. Он гордился тем, что внушает им такое доверие и что они всерьез ждут от него возрождения градостроительства.