М о ш к и н. Ты нас не пугай.
К а л и б е р о в (Мошкину). Помолчи. (Горошке.) Это все правда?
Г о р о ш к о. Степан Васильевич, а что я могу сделать? С одного бока вы нажимаете, а с другого, вот видите, они — народ. А мне кого слушать?
Г а н н а. Свою голову надо иметь. Тебя народ выбрал, доверил хозяйство, а ты что?
К а л и б е р о в. Товарищ Чихнюк, наша главная задача — в первую очередь рассчитаться с государством.
Г а н н а. Ясно, товарищ Калиберов, но для этого первым делом нужно урожай хороший вырастить, а потом собрать его так, чтоб ни одно зернышко не пропало. А потом с государством рассчитаемся. Мы свой долг помним. И колхозникам надо за свой труд получить, и чтоб на тот год было что посеять. А не так, как он. Овес еще не поспел, гречка только цветет, а они стараются рожью да пшеницей сдать государству и за гречку и за овес. А сеять что будем? Назад будем возить с государственных складов? Туда-сюда зерно возим, людей туркаем, коней гоняем. Это по-хозяйски? У людей же работа из рук валится, когда они такое видят.
М о ш к и н. У нас есть график. До пятнадцатого августа…
Г а н н а (перебивая). А кто выдумал такой график? Ты?
М о ш к и н. Ты на меня не кричи, гражданка! Не я выдумал, а…
К а л и б е р о в (перебивая). Подожди, Мошкин! Не горячись. Товарищ Чихнюк по-своему верно ставит вопрос.
М о ш к и н. Вот именно, по-своему. Государственные интересы у нее на втором плане. Она совсем не патриот своего района, своего колхоза. Она и не думает стать передовиком по хлебопоставкам.
Г а н н а. Так, значит, ты патриот? Что языком мелешь? А мы, колхозники, что своими руками землю нянчим, — не патриоты, а?.. У тебя только график в голове сидит. У тебя голова не болит, что добро на поле гибнет. Ты не сеял, не боронил, не полол, не жал. А мы своими руками…
К а л и б е р о в. Спокойно, товарищ Чихнюк! Так же нельзя.
Г а н н а. Не могу я спокойно! Ишь, передовиком он хочет стать! На чужом горбу в рай! Вон оно что! Ах ты гнида!
М о ш к и н. Не позволю! Степан Васильевич! Я не понимаю…
К а л и б е р о в. Не лезь на рожон, Мошкин! Выйди на минутку.
М о ш к и н нехотя выходит.
Г а н н а. Видали вы — патриот?! Сколько их над конем вьется, когда он воз тянет. Слепнями их народ зовет, «патриотов» таких.
К а л и б е р о в. Признаешь критику, товарищ Горошко?
Г о р о ш к о (не владея собой). П-п-признаю, С-с-степан Васильевич. Хоть круть-верть, хоть верть-круть — признаю.
К а л и б е р о в. Критику мало признать! Надо выправить положение.
Г а н н а. Мы соберем сегодня собрание. Вот там народ ему покажет критику. И вам надо приехать на собрание, товарищ Калиберов.
Входят М о ш к и н и Г а р д и ю к.
М о ш к и н. Степан Васильевич, вот товарищ Гардиюк…
К а л и б е р о в (растерялся). Хорошо, хорошо, товарищ Чихнюк. Я приеду. Непременно приеду. Поговорим с народом, разберемся. А сейчас — не задерживаю. До свидания.
Г а н н а. А то до чего докатились! (Мошкину.) Неправда, найдем и на вас управу! Мы государственные сроки знаем. А вы за графиками да бумажками людей не видите, свету белого не видите. Разве этому нас партия учит?
Гардиюк обратила внимание на Ганну.
Г о р о ш к о (пытается ее увести). Ну, всё, всё, Ганна Алексеевна.
Г а н н а. Идем, идем, я тебя на чистую воду выведу!.. Всё выведу!..
Калиберов сморщился, застонал и повалился в кресло, симулируя приступ печени.
Г а р д и ю к (встревоженно). Что с вами? Что такое?
М о ш к и н (сообразив). Приступ! У него же камень в печени.
Г а р д и ю к. Надо доктора позвать! Так нельзя. (Торопливо берет графин с водой.)
Но Мошкин, опережая ее, наливает в стакан ессентуки и подает его Калиберову вместе с грелкой. Калиберов, оценив находчивость Мошкина, прикладывает ее к «больному месту».
Г о р о ш к о. До чего довели человека…
Г а н н а. И этот заболел… Камень в печенках… Ну что ж, придется самим разбираться. (Уходит.)