С а м о с е е в. Здоров, друг! Вернулся? Пришел?
Р о м а н (здоровается). Вернулся.
С а м о с е е в. Да-а, отощал ты, брат, там.
Р о м а н. Не на курортах был.
С а м о с е е в. Не легко, поди, там, не сладко?
Р о м а н. Побывай — узнаешь. Туда записаться не трудно. Могу дать адрес.
С а м о с е е в. Не приведи господь.
Р о м а н. То-то же.
С а м о с е е в (глянув на бутылку на столе). Ну, Роман, давай выпьем за то, чтобы наши враги побывали там. (Вынимает из кармана бутылку самогона.)
Р о м а н. Юля! Подай-ка чего на стол. (Самосееву.) А ты в колхозе остался?
С а м о с е е в (вздохнул). Остался.
Р о м а н. На должности или рядовым?
С а м о с е е в. Рядовым.
Р о м а н. Ну и дурак.
С а м о с е е в. Я бы не остался, да… (Наливает себе и Роману.) Гад этот, Ковальчук… «Одно из двух, говорит, выбирай: или под суд, или собственным мозолем отработай за все, что натворил».
Р о м а н (смеется). А-а, правильно.
С а м о с е е в. Что правильно? А чего я тут натворил?
Р о м а н. Сам знаешь. И в районе тебе никто не помог?
С а м о с е е в. Отвернулись от меня в районе. Теперь он, Ковальчук, в почете ходит. Дружбу завел с первым секретарем. А сам ведь понимаешь, коль первый к нему, так и остальные…
Ю л я. Чего там! Гудеев и теперь самый лучший друг ваш!
С а м о с е е в. Потому что честный человек.
Р о м а н. Сволочь он.
Ю л я. Честный, а таскал из колхоза… только вашими руками.
Р о м а н. Юлька! (Улыбаясь.) Подай луковицу.
Самосеев смолчал. Налил еще, чокнулся и выпил.
Ю л я (ласково). Папа, тебе, пожалуй, хватит. Не надо больше.
Р о м а н. Не бойся, дочка, не опьянею.
С а м о с е е в. Пей, Роман! Все равно нам с тобой пропадать, пока тут Ковальчук.
Р о м а н. А тебя, замечаю, притиснули тут.
С а м о с е е в. Притиснули… Но ничего… Я не поддамся! Не такой породы Самосеев. Я его, брат… На этот раз не удалось, все равно выслежу, подкараулю, на чем-то попадется! Я его всякий шаг на заметочку, всякое его слово на бумажечку.
Ю л я. А бумажечка чистая. Потому что Ковальчук честный, не хапуга и к людям справедливый.
С а м о с е е в. Справедливый? А к отцу твоему справедливый?
Р о м а н. Юля!
Ю л я вышла в другую комнату.
С а м о с е е в. А я, значит, несправедливый был, нехороший?
Р о м а н. Да и ты хорошая цаца. И к тебе без пол-литра нельзя было подступиться. Нечем похвалиться.
С а м о с е е в. Выходит, и тебе я не угодил? А? А вот в тюрьму тебя не я послал, а он — «справедливый». Он показал тебе, почем фунт лиха. Что, не так? Ну пусть она, она снюхалась с его сыном. А ты? Теперь всякий тебе глаза колоть будет: сидел, мол, судимый, арестант!
Р о м а н. А ну, замолчи! Не тревожь душу!
С а м о с е е в. А-а, печет? А кто виноват? Я бы ему за это черепок проломил. Я бы ему ни за что не простил.
Р о м а н. Молчи!
Ю л я (выбегает из другой комнаты). А ты на что его подбиваешь? А? Вон отсюда! Выйди вон!
С а м о с е е в. За свекра заступаешься?
Р о м а н. Юля!
Ю л я. Идите вон!
Р о м а н. Уйди, Самосеев.
С а м о с е е в. Хорошо, уйду. (Выходит, на пороге сталкиваясь с Маланкой и Аксиньей.)
А к с и н ь я (будто не верит глазам своим). Пришел…
Р о м а н. Вернулся. Ну, здорово, Аксинья! (Протянул Аксинье руку.)
Пауза.
М а л а н к а. Юля, ты собирайся. Пойдем!
Ю л я (как бы извиняясь перед отцом). Папа, мы пойдем…
Р о м а н (не отводит взгляда от Аксиньи). Идите…
Д е в у ш к и ушли.
А к с и н ь я (обхватила Романа за шею). Вернулся! Пришел! Дождалась! Ух ты, небритый какой… (Целует его.)
Р о м а н (расчувствовался). Ксюша! Ксюша… Ждала меня?
А к с и н ь я (наконец оторвалась от Романа). Море слез выплакала…
Р о м а н (вытирает ее лицо платком). А теперь зачем плакать? Не надо, давай лучше выпьем по рюмке. (Наливает.) Ну, Ксюша…
А к с и н ь я (берет стакан). За твое здоровье, арестант ты мой небритый!..
Выпивают.
Р о м а н. А девчонки наши сообразили.
А к с и н ь я. Всё они знают. Нечего от них таиться, Рома.