Р о м а н. Не будем. Я теперь понял: счастье надо брать полной горстью. Завтра же перейдешь в мою хату.
А к с и н ь я. А если ты в мою?
Р о м а н. Моя крепче, новее. А этот, председатель, и теперь у тебя все живет?
А к с и н ь я. Как тебя арестовали, я сказала ему: убирайся. Все высказала. И про тебя, и про себя. Что мужем ты был, что из-за него я второй раз овдовела.
Р о м а н. А я чего только не думал…
А к с и н ь я. Чего?
Р о м а н. Думал: он меня в тюрьму отправил, а сам потом с тобой… Он ведь вдовый.
А к с и н ь я. Дурной ты какой, Рома! Как ты мог обо мне такое подумать?
Р о м а н. Верно, глупый…
А к с и н ь я. И он ведь не такой человек. Ты послушай, как о нем люди говорят. При нем хозяевами мы стали, и перед людьми теперь не стыдно. Завтра сам посмотришь. Хоть и строгий, а справедливый.
Р о м а н (помрачнел). Ну, не хвали мне его. Я его доброту и справедливость знаю.
А к с и н ь я. Когда Колька болел, так он дважды в больницу приезжал. Теперь старый и малый так подружились, что один без другого дня не проживут.
Р о м а н. Я с ним еще встречусь на узкой дорожке.
А к с и н ь я. Ты, Рома, не дури! Ты осмотрись да подумай и живи, как люди. Слышишь?
Пауза.
Р о м а н. Ксюша, а Колька… Про меня вспоминал хотя бы? Спрашивал?
А к с и н ь я. Вспоминал.
Р о м а н. Ну?
Аксинья молчит.
Ну!
Аксинья молчит.
Что он говорил?
А к с и н ь я (никак не осмелится). Вот и сегодня: укладываю его спать, а он и спрашивает: «Правда ли, что отец мой… вор?»
Р о м а н. А ты что сказала?
Аксинья молчит.
А ты что сказала? (Поднялся из-за стола, отошел, скрипнув зубами, пошатнулся. Он заметно опьянел.)
А к с и н ь я (как бы предупреждая его). Я сказала, что ты честный. Я сказала: «Неправда, твой отец честный». Слышишь, Роман?! Роман, ты ляг, полежи. Ты ведь опьянел, ослаб… (Укладывает его.) А я схожу, на собрании побуду. Потом приду к тебе. Там ведь нашим дочкам премии давать будут. Это их первые премии.
Р о м а н. Иди.
А к с и н ь я. Жди.
Р о м а н. Хорошо.
Аксинья вышла. Роман поднялся, некоторое время стоит хмурый, суровый.
«Правда ли, что мой отец вор?» (Распахнул дверь, будто в хате ему стало душно.)
Звездный вечер. На переднем плане кусты, молодые деревца. Аллейки посыпаны желтым песком. Скамейки вдоль дорожек. А в глубине светятся окна колхозного клуба. Оттуда доносится музыка, гомон молодежи, песни.
Из клуба выходят В а с и л ь и Ю л я.
В а с и л ь. Накинь мой пиджак. После танцев простынешь. (Набросил ей на плечи свой пиджак. Подошел к скамейке.) Знаешь, как я называю эту скамеечку? Счастливой. Догадываешься?
Ю л я. Догадываюсь. Чудной ты.
В а с и л ь. Сядем?
Ю л я (вздохнула). Сядем.
В а с и л ь. А почему ты вздыхаешь?
Ю л я. Отец запретил мне с тобой встречаться.
В а с и л ь. Почему?
Ю л я. Не догадываешься?
В а с и л ь. Ну, знаешь… Это уже не их дело. Они могут ссориться, могут мириться, а между нами стать не позволю! Теперь, когда мы любим друг друга… Кто нам может помешать. Никто! Никогда!
Ю л я (как эхо). Никто. Никогда.
В а с и л ь. Любишь? Скажи. Веришь?
Ю л я. Верю.
В а с и л ь. Юля, а ты что сказала отцу?
Ю л я. Ничего.
В а с и л ь. Скажем. Хочешь? Сегодня же?
Ю л я. Сегодня — нет. Потом. После. Подождем. Сегодня отец знаешь какой. Он пришел оттуда еще днем, а сидел в кустах до самого вечера — не хотел показываться на глаза людям. Ты не знаешь, какой он гордый и самолюбивый. Боюсь, что отцу твоему он никогда не простит.
Из клуба выходят Г у д е е в и С а м о с е е в.
С а м о с е е в (встревоженно). Вы заметили, товарищ Гудеев? Это же расправа, расправа за критику. Они сводят личные счеты. Это Ковальчук вымещает зло за то, что я, как принципиальный коммунист, не мог молчать и разоблачал их темные делишки. Я прошу защитить меня от расправы за критику.
Г у д е е в. Защитить? За какие такие заслуги?
С а м о с е е в (горячо). Я сколько лет своей сознательной жизни отдал партии. Меня полрайона знает. Я десять лет руководил колхозами. Я всегда был готов на любую должность, куда бы меня ни послали. И вдруг отнять партбилет? Исключить из партии? Да вы же меня знаете, товарищ Гудеев!