Внизу отворилась дверь. Он услышал, как его мать сказала:
— И еще скажи ей, чтобы она не забыла про стиральный порошок. Чтобы ни в коем случае не забыла про стиральный порошок. Скажи ей, что мальчик специально поехал с машиной, чтобы достать дров на завтра для стирки. Скажи ей, что отцу теперь будет полегче, больше ему незачем таскаться за дровами, раз мальчик опять дома. Он же сегодня специально поехал. Отец говорит — мальчику это доставит удовольствие. Ведь сколько лет он не мог этим заниматься. А теперь он будет доставать дрова. Для нас. Для завтрашней стирки. Скажи ей об этом, скажи, что он специально поехал с машиной и чтобы она только не забыла про стиральный порошок.
Он услышал, как девочка что-то ответила. Потом хлопнула дверь, и девочка побежала вниз по лестнице. Он проследил взглядом за ее ручонкой — как она скользила по перилам до самого низа. Потом еще некоторое время ему были слышны ее шаги. А затем все стихло. Остался лишь тот шум, без которого не бывает тишины.
Он медленно двинулся по лестнице вниз. Медленно — ступенька за ступенькой — вниз.
— Я должен достать дров, — произнес он вслух. — Ясное дело, я же совсем позабыл про дрова. Я должен достать дров. На завтра.
Он спускался по лестнице все быстрее и быстрее, похлопывая в такт шагам ладонью по перилам.
— Дрова, — повторял он, — я же должен достать дров. Для нас. На завтра. — Последние ступеньки он преодолел одним прыжком.
Там, наверху, сквозь толщу стеклянной крыши глядело бледное небо. А здесь, внизу, постоянно горели лампы. Изо дня в день. Всегда.
Перевод А. Студенецкого.
НА ВСЕХ МОЛОЧНЫХ ВЫВЕСКА «ХИНШ»
На всех молочных вывеска «Хинш». Хинши — это светловолосые люди, от них исходит густой и здоровый запах младенцев или свежих персиков. Руки у Хиншей огромные и красные. Руки у Хиншей красные не потому, что они подмешивают в молоко воду. Руки у них стали красными потому, что им приходится мыть фляги и бутылки. Фляги очень большие, а бутылки очень скользкие — вот поэтому-то или потому-то руки у Хиншей такие огромные.
Сам Хинш — большой, медлительный, добрый. Жена Хинша — маленькая и быстрая, она тоже добрая. Эльзи, дочь — девушка среднего роста, она вялая, молчунья.
Все трое страдают зимой от того, что у них мерзнут ноги, ведь пол в молочной выложен каменной плиткой, ее легче держать в чистоте. Зимой Хинши поддевают в деревянные башмаки черные шерстяные носки — а шею обматывают толстыми серыми шарфами. Зимой у всех троих Хиншей носы краснеют, пальцы сводит от холода и появляется хронический насморк.
Летом Хинши единственные люди в наших местах, которые потеют не слишком обильно, ведь пол в молочной выложен каменной плиткой, ее в чистоте легче держать. Летом жара не кажется Хиншам — говорят они об этом удивленно — такой уж нестерпимой, исходящий от них запах свежих персиков не пропадает. И покупатели завидуют им. Завидуют еще и потому, что летом Хиншам достается больше пахты, а молочную можно закрывать уже в половине пятого, к концу дня молоко все равно или скисает, или кончается.
Сам Хинш — большой, добрый и мрачноватый. Жена Хинша — маленькая, проворная и приветливая. А вот Эльзи — молчунья. И всегда такой будет. Молчуньей она стала в пятнадцать лет. До этого она была как все.
Ночью по притихшим улицам города мощные рейсовые грузовики с грохотом везут фляги, похожие на снаряды для сверхтяжелых пушек; машины останавливаются у молочных, тяжко сопя, скрежеща своими железными внутренностями — будто у них бронхи проржавели. Они приезжают ночью, чтобы утром люди могли выпить кофе с молоком. Шоферы, укротители этих огненноглазых чудовищ, — идеалисты и герои. Они добровольно исполняют трудный рыцарский обет и пускаются в полный неведомых опасностей ночной поход, чтобы утром люди могли выпить кофе с молоком.
К тому времени Эльзи прожила на свете пятнадцать обычных детских лет, заполненных играми. Волосы у нее были светлые, а упитанной она была почти сверх меры. Тогда тоже приезжали грузовики с молоком — по ночам, — и Хинши покидали мирный рай своих постелей так естественно (хотя никакого ангела с огненным мечом и не было!), так естественно оставляли мягкое тепло постели, как будто нет в мире ничего естественнее, чем сгрузить ночью с машины девятнадцать полных фляг и погрузить на нее девятнадцать пустых.