Отвечайте же!
Почему вы молчите? Почему?
Неужто никто мне не ответит?
Никто, никто не ответит???
Неужто никто, никто мне не ответит???
Перевод Наталии Ман.
РАССКАЗЫ
ОДУВАНЧИК
ОДУВАНЧИК
Дверь позади меня закрылась. Двери позади нас закрываются очень часто. Их запирают на ключ, и это нетрудно себе представить. Например, входные двери в домах, и тогда мы оказываемся либо внутри, либо снаружи. Поэтому в таких дверях есть что-то окончательное, отсекающее, предательское. А вот за мной дверь задвинули, да, именно задвинули, ведь эта дверь неправдоподобно толста, ее нельзя просто захлопнуть. Безобразная дверь с номером 432. Необычность этой двери в том, что на ней есть номер и она обита листовым железом — потому-то она такая надменная и недоступная: она не поддается никаким уговорам, и самые горячие молитвы не трогают ее.
И вот меня оставили наедине с существом, нет, не только оставили наедине, меня заперли с глазу на глаз с тем существом, которого я боюсь больше всего на свете: с самим собой.
Ты знаешь, каково это, когда ты предоставлен самому себе, когда тебя столкнули с твоим Я, выдали твоему Я? Не могу сказать, чтобы меня в прямом смысле охватил ужас, но это одно из самых невероятных приключений, которое нам дано пережить в нашем мире, — встречу с самим собой. Именно такую, как в номере 432: когда ты наг, беспомощен и сосредоточен только на самом себе, вне каких-либо отвлекающих дополнений и без возможности действовать. А это самое жуткое — быть лишенным всякой возможности действовать. Не иметь бутылки, чтобы ее выпить или разбить, полотенца, чтобы повеситься, ножа, чтобы бежать или вскрыть себе вены, пера, чтобы написать, — словом, не иметь ничего, кроме своего Я.
Это дьявольски мало — в пустом помещении среди четырех голых стен. Это меньше, чем имеет паук, который из своего тела выпускает как бы мостки и может при этом рискнуть жизнью — сорваться или уцепиться. А какая паутинка удержит нас, если мы сорвемся?
Наша собственная сила? Или нас держит бог? Может быть, бог — та сила, которая заставляет дерево расти, а птицу летать? Может быть, бог — это и есть жизнь? А тогда он, пожалуй, порой и удерживает нас — если мы хотим.
Когда солнце сняло пальцы с оконной решетки и ночь выползла из углов, в темноте что-то подступило ко мне, и я решил, что это бог. Или кто-нибудь открыл дверь? Разве я уже не один? Да, кто-то присутствует, дышит, разрастается. В камере стало тесно — я почувствовал, что стены должны расступиться перед тем, кто оказался здесь и кого я назвал богом.
Эй ты, человек номер 432, не давай ночи опоить тебя этим хмелем! Только твой страх с тобой в камере, больше ничего. Страх и мрак. Но страх — чудовище, а мрак может стать ужасающим, как привидение, когда ты с мраком наедине.
Тут луна побрела по крышам и сверху донизу осветила стены. Эх ты, обезьяна! Стены сдвинуты, как и раньше, а камера пуста, словно выеденная корка апельсина. Бога, которого называют добрым, нет здесь. А то, что здесь было и произнесло какие-то слова, — оно в тебе самом. Может быть, из тебя говорит какой-то бог — ты сам! Ведь ты тоже бог, все, даже пауки и макрель, — боги. Боги — это жизнь, вот и все. И вместе с тем это так много, что большего и быть не может. А прочее — ничто. Но это ничто иногда берет верх над нами.
Дверь камеры была закрыта, точно орех, который никогда еще не открывался, известно, что сам собой он и не откроется, — его нужно расколоть. Вот как она была закрыта. А я, оставленный наедине с собой, рухнул в бездну. Но тут на меня, словно фельдфебель, заорал паук: «Трус!»
Ветер порвал его тенета, и он с усердием муравья выпускал новые и поймал меня, весившего сто двадцать три фунта, в свои снасти, легкие, как вздох. Я поблагодарил его, однако он не обратил на это ни малейшего внимания.
Так я медленно привыкал к самому себе. Мы легкомысленно предъявляем другим столь высокие требования, а едва в силах переносить самих себя. Но постепенно я стал находить, что мое Я — нечто весьма занимательное и веселое, и делал днем и ночью самые удивительные открытия.
Однако время тянулось, и я постепенно утратил связь со всем — с жизнью, с внешним миром. Они, словно капли, быстро и равномерно стекали с меня. Я чувствовал, как из меня постепенно уходит действительная жизнь и пустоту заполняет мое Я.
Я чувствовал, что все дальше ухожу от жизни, в которую так недавно вступил.