Потом они оба стали смотреть на воду, и ноги их грустно свисали с парапета набережной. Какой-то баркас прокричал, исходя белым паром, и волны густо и болтливо набежали вслед за ним. Затем опять стало тихо, только город монотонно шумел между небом и землей, и, вороньелицые, допечалившиеся до сине-черного, сидели они оба в предвечернем свете. Когда через час, покачиваясь на волнах, мимо пронесся клочок красной бумаги, веселой красной бумаги на свинцово-серой воде, Тимм сказал товарищу:
— Но у меня не было ничего другого. Только шарф.
А тот ответил:
— Такого красивого красного цвета, помнишь, Тимм? Ох, мальчик, до чего он был красный.
— Да, да, — уныло пробормотал Тимм, — и красивый. А теперь у меня отчаянно мерзнет шея, старик.
Как так, подумал другой, он ее любит и целый час пробыл у нее. А теперь не хочет мерзнуть за это. И сказал зевая:
— Ночевка, значит, тоже пролетела.
— Лило ее зовут, — сказал Тимм, — и она любит шелковые чулки. Но где мне их взять?
— Лило? — удивился его товарищ. — Ты не ври, старик. Лило, такого имени нет.
— Конечно же, Лило, — возбужденно ответил Тимм. — Ты что думаешь, мне нельзя ходить к женщине, которую зовут Лило? Должен тебе сказать, что я даже люблю ее.
Тимм в ярости отодвинулся от своего товарища и уперся коленями в подбородок. А длинными руками обхватил тощую шею. Паутина ранних сумерек затянула день, и последние солнечные лучи далекой решеткой встали на небе. Одиноко сидели эти двое над неизвестностями надвигающейся ночи, а полный соблазнов город величаво шумел. Город жаждал денег или шелковых чулок. А постели — опрятного гостя к ночи.
— Послушай-ка, Тимм, — начал тот, что постарше, и замолк.
— Чего тебе? — отозвался Тимм.
— Ее вправду зовут Лило, а?
— Конечно же, Лило, — заорал Тимм на своего друга. — Когда у меня что-нибудь будет, я опять пойду к ней, она же сама сказала: приходи тогда, милый.
— Знаешь, Тимм, — после паузы проговорил наконец его друг, — если ее вправду зовут Лило, ты должен был отдать ей свой красный шарф. Я считаю, что если ее зовут Лило, то пусть у нее будет этот красный шарф. Даже если с ночевкой ничего не вышло. Нет, Тимм, пусть уж у нее будет этот шарф, если ее правда зовут Лило.
Поверх мутной воды они стали всматриваться в сгущающиеся сумерки, бесстрашно, но нельзя сказать, чтобы мужественно, примирившись с парапетами набережных, с подворотнями, с бездомностями, с тонкими подошвами и пустыми карманами. Привыкшие к безразличию, к безвыходности.
Неожиданно взметнулась на горизонте откуда-то принесенная ветром стая ворон, крик и темное оперенье, полное чаяний ночи; словно огромная клякса, растеклись они по чистой шелковистой бумаге вечернего неба, долетавшиеся до усталости, докаркавшиеся до хрипоты, и вдруг где-то вдалеке исчезли, проглоченные сумерками.
Они смотрели вслед воронам. Тимм и его друг, сами вороньелицые, допечалившиеся до сине-черного. От воды несло густой вонью. Город — беспорядочно нагроможденные кубики, с глазами-окнами, — замигал тысячами фонарей. Вслед воронам смотрели они, давно уже проглоченным темнотою воронам, подняв старые свои лица, и Тимм, любивший Лило, Тимм, которому едва минуло двадцать, сказал:
— Да, вороны, им хорошо.
Другой отвел глаза от неба и посмотрел в широкое лицо Тимма: посиневшее от холода, оно плавало в полутьме. И тонкие губы Тимма были как горькие штрихи на широком лице, одинокие штрихи, двадцатилетние, голодные и тонкие от множества преждевременных горестей.
— Воронам, — тихо проговорило широкое лицо Тимма, лицо, высеченное из двадцати темно-светлых лет, — воронам, — проговорило лицо Тимма, — им хорошо. Вечером они летят домой. Просто-напросто домой.
Так они сидели оба, потерянные в мире, маленькие и забитые, перед лицом новой ночи, но бесстрашно сроднившиеся с ее бездонной чернотой.
Город сквозь мягкие теплые гардины миллионами сонных глаз уставился на бесшумные улицы с покинутой мостовой. А они сидели там, вплотную прислонившись к бездонности, словно трухлявые столбы. Тимм, двадцатилетний, сказал:
— Воронам хорошо. Вороны вечером летят домой.
А другой бессмысленно бормотал себе под нос:
— Вороны, Тимм, старина, вороны.
Они сидели там, ошалевшие от манящей, от вшивой жизни.
Сидели на набережных и парапетах. На молах и обшарпанных подвальных лестницах. На пристанях и понтонах. Прикорнув между сухой осенней листвой и бумажными обрывками жизни на пыльно-серых улицах. Вороны? Нет, люди! Ты слышишь? Люди! И одного из них звали Тимм, и за красный шарф ему дано было право любить Лило. И теперь, теперь он не в силах забыть ее. А вороны, вороны, каркая, летят домой. И карканье их безутешно повисает в вечернем воздухе.