Но вот — вся пасть в пене — мимо пыхтит баркас, и красный свет, который он излучает, кривится, трепещет во мгле гавани. И мгла на мгновенье становится красной. Красная, как мой шарф, подумал Тимм. В бесконечной дали смолкает стук баркаса. И Тимм тихо говорит:
— Лило. — И снова: — Лило, Лило, Лило, Лило…
Перевод Н. Ман.
ГОЛОСА В ВОЗДУХЕ — НОЧЬЮ
Трамвай шел сквозь туманный промозглый день. День был серый, а трамвай желтый, и он терялся в серости. Потому что стоял ноябрь и улицы были пустынны, бесшумны, хмуры. Только желтизна трамвая одиноко проплывала в тумане.
Но в трамвае сидели люди, теплые, дышащие, взволнованные. Человек пять или шесть, потерянных в ноябрьском дне, одиноких. Но скрывшихся от тумана. Сидели под тусклыми лампочками, сидели разобщенно, скрывшись от тумана. Пусто было в трамвае. Только пятеро в нем сидели поврозь и дышали. Шестой в ноябрьском, склонявшемся к вечеру дне был кондуктор, кондуктор с медными пуговицами на кителе рисовал кривые рожицы на влажном от дыхания оконном стекле. Трамвай, весь желтый, дребезжал, бежал сквозь ноябрь.
В нем сидели пять беглецов, а кондуктор стоял, и пожилой господин, под глазами у него были мешки, снова начал — вполголоса снова начал о том же:
— Они в воздухе. В ночи. О, да, они в ночи. Оттого мы и не спим. Только оттого. Верьте мне, это голоса, одни голоса, голоса, и только.
Пожилой господин вдруг нагнулся. Его слезные мешки затряслись, а на редкость светлый указательный палец уперся прямо в грудь старухи, сидевшей напротив. Она шумно втянула воздух носом и в испуге уставилась на светлый указательный палец. И все продолжала втягивать воздух. Ей поневоле приходилось это делать, так как у нее был изрядный ноябрьский насморк, который, видимо, уже подбирался к легким. Но, несмотря на это, палец приводил ее в волнение. Две девушки в дальнем углу хихикали. Они не смотрели друг на друга, когда речь зашла о ночных голосах. Они давно знали, что ночью слышатся голоса. Они-то знали. Но они хихикали, потому что им было стыдно друг перед дружкой. А кондуктор рисовал кривые рожицы на затуманенном стекле. И еще там сидел бледный молодой человек, и глаза у него были закрыты. Очень бледный, сидел под тусклой лампочкой. Глаза у него были закрыты, словно он спал. А трамвай плыл, желтея в одиноком туманном дне. Кондуктор нарисовал кривую рожицу на стекле и сказал пожилому человеку с трясущимися слезными мешками:
— Что и говорить: есть голоса. Самые разные голоса. И особенно, конечно, ночью.
Обе девушки втихомолку стыдились и дробно хихикали, а одна из них подумала: ночью, особенно ночью.
Человек с трясущимися слезными мешками отвел свой светлый палец от груди простуженной женщины и ткнул им в кондуктора.
— Слушайте, — прошептал он, — слушайте, что я говорю! Голоса. В воздухе. Ночью. И, господа… — Он отвел указательный палец от кондуктора и воздел его горе. — Знаете ли вы, что это такое? В воздухе? Голоса? Ночные голоса? Знаете ли вы, что это? А?
Слезные мешки тряслись под его глазами. Молодой человек в другом конце вагона был очень бледен, он сидел с закрытыми глазами и, казалось, спал.
— Это мертвецы, бесчисленные мертвецы, — шептал господин со слезными мешками. — Мертвецы, господа. Их слишком много. Они теснятся в воздухе ночью. Уж очень их много. Им места не хватает. Потому что все сердца полны. Переполнены до краев. А остаться им можно только в этих сердцах. Но много, много есть мертвецов, которые не знают, куда им деться.
Остальные пассажиры в этот день, уже склонившийся к вечеру, затаили дыхание. Только бледный молодой человек с закрытыми глазами глубоко и тяжко вдохнул воздух, словно во сне.
Пожилой господин стал поочередно тыкать светлым указательным пальцем в своих слушателей. В девушек, в кондуктора, в старуху. И потом снова зашептал:
— Оттого мы и не спим. Только оттого. Слишком много мертвецов в воздухе. Им места не хватает. Вот они и говорят по ночам, ищут сердце. Оттого мы и не спим, что мертвецы не спят по ночам. Слишком их много. Особенно по ночам. По ночам они разговаривают, оттого что кругом тихо. По ночам они тут как тут, оттого что все другое уходит. Ночью у них появляются голоса. Оттого мы так плохо спим.
Простуженная старуха со свистом втянула воздух и в волнении уставилась на складчатые, трясущиеся мешки под глазами шепчущего пожилого господина. Но девушки хихикали. Они знали другие голоса по ночам, живые голоса, что как теплые мужские руки лежали на обнаженной коже, голоса, которые забирались под кровать, потихоньку, насильно, особенно ночью. Они хихикали и стыдились друг друга. И одна не знала, что другая тоже слышит голоса, ночью, во сне.